И через три часа я был дома.

За окном едва начинало светать, а у меня на столе уже лежали донесения из двух западных округов.

Жуков, командующий Белорусским особым военным округом, докладывал из Минска что немцы продолжали стягивать войска к границе. На сопредельной стороне ревели моторы, сапёры расширяли съезды к мостам, в приграничных лесах ночью видели свет автомобильных фар. Конев из Киева прислал втрое больше бумаг, сообщая в подробностях номера частей, станции разгрузки, движение немецких штабов, определенные по радиоперехватам, и показания перебежчиков. Вывод у обоих получался один.

Отложив папки, я посмотрел на календарь. Истекало двадцать первое июня 1941 года.

Когда-то эта дата была для меня точкой, дальше которой тянулся сплошной кровавый туман. Я помнил отдельные удары, названия городов, фамилии командующих, страшные цифры окружений. Помнил, чем всё закончилось. Только между знанием будущего и возможностью его изменить лежала огромная страна: заводы, железные дороги, миллионы людей, ведомственные интересы, нехватка меди, станков, бензина, грамотных командиров и простого человеческого времени.

Прошло семь лет с того дня, когда я впервые полез туда, куда меня не звали. Теперь у меня был просторный кабинет начальника Политического управления РККА, прямой телефон в Кремль и огромная власть. Кресло Гамарника досталось мне не сразу: сначала пришлось пережить обвинение в заговоре, арест, допросы и долгое следствие. Пришлось убедиться, что любая инициатива наказуема, и все тобою сделанное однажды может повернуться против тебя. Возможно, поэтому в Политуправлении я больше всего ненавидел две вещи: бодрые доклады и безынициативность.

Моими усилиями Политуправление РККА превратилось в параллельную систему информирования ЦК Партии о реальном положении дел в армии. За вмешательство в управление боем я жестко наказывал, за замалчивание неудобной правды — ещё жестче. А главное — комиссары стали сильнейшим механизмом выдвижения толковых командиров и задвижения бестолковых.

Получалось не всегда, старую, еще царских времен привычку красить траву и брать Плевну ко дню тезоименитства его императорского величества нельзя было отменить приказом. Но теперь за приписки снимали с должности, а за честный доклад о провале давали возможность все исправить. Уже это меняло армию сильнее десятка пламенных речей.

Военная верхушка, с которой я столкнулся в тридцать пятом, к сорок первому почти исчезла. Якир, Егоров и Блюхер были расстреляны. Агранова после долгого следствия тоже приговорили к высшей мере. Борис Родос сидел, как и еще полторы сотни слишком уж ретивых следователей НКВД. Иногда мне попадались его прошения об смягчении режима содержания. Он жаловался на здоровье, несправедливость и чрезмерную суровость следствия, что он лишь исполнял указания вышестоящих руководителей и «служил Партии, делу Ленина-Сталина».

В первый раз я дочитал до конца. Потом велел больше мне это не приносить.

Тухачевскому сохранили жизнь. Он получил срок, отсидел, а затем вернулся к работе, правда, теперь без командования войсками. Теперь Михаил Николаевич занимался вопросами проверки созданного вооружения и преподавал в Академии Генштаба. Это устраивало далеко не всех. Одни считали, что заговорщика нельзя подпускать даже к чертёжной доске, другие по-прежнему видели в нём непризнанного гения.

Я не принадлежал ни к тем, ни к другим.

У Тухачевского хватало идей, энергии и настоящего таланта. Ещё больше у него было высокомерия, авантюризма и любви к широкому жесту. Поэтому каждое предложение теперь проходило через полигон, расчёт промышленности и заключение войсковых специалистов. Он ненавидел эту процедуру. Зато его идеи перестали обходиться стране в миллионы рублей только потому, что красиво звучали на заседании.

При встречах мы держались холодно. Он не забыл ни моего выступления на Военном совете, ни тюрьмы. Я не забыл, как легко его сторонники согласились пожертвовать чужими жизнями ради собственных замыслов. Но когда речь заходила о новой пушке, радиоуправлении или механизации, мы умели говорить по делу. Время от времени этого оказывалось достаточно.

Совсем иначе сложилась судьба командарма Уборевича. После Белорусских манёвров и краткого полуторагодичного срока Иерониму Петровичу вернули звание командарма и дело, для которого он годился лучше всего: обучение войск. Он получил должность Начальника Управления по обучению и подготовке войск. Тут он, надо сказать, развернулся на полную силу, постоянно устраивая разнообразные учения, маневры и заставляя командиров воевать с противником, который не подыгрывал. На учениях менялись задачи, обрывалась связь, исчезали мосты, «гибли» начальники штабов. Спектакли типа киевских маневров 35-го года остались в прошлом. Теперь се происходило неожиданно: место маневров было заранее неизвестно и часто требовало многодневнйо переброски под условными ударами условных пикирующих бомбардировщиков, резерв запросто мог опоздать, горючее — не прибыть, сосед — открыть фланг. Заученная стрелочка на карте перестала быть ответом на всё.

Особенно жестко все складывалось в последние два года. Я пробил тренировки танковых войск в формате «рота на роту» и «Батальон на батальон» с применением специальных учебных снарядов, раскалывавшихся при попадании в броню. Это подняло тренировки танковых войск на небывало реалистический уровень: теперь танки реально стреляли друг в друга, добивались попаданий, учились обнаруживать противника, маскироваться, атаковать, действовать из засад. Конечно, бывали и несчастные случаи, когда кто-то из танкистов не вовремя покидал свою машину. Но дело стоило того.

В других родах войск добиться такой же реалистичности учений не получилось, но все равно качество подготовки войск заметно повысилось.

Мы с Уборевичем нажили себе множество врагов. Нам ставили в вину разбитые машины, сорванные сроки и слишком большой расход боеприпасов. Иероним Петрович неизменно отвечал:

— На войне противник счёт за учения не пришлёт. Он сразу пришлёт похоронные.

Сталину эта фраза понравилась. После этого спорить с Иеронимом Петровичем стало заметно труднее.

Генеральный штаб возглавил Шапошников. В его кабинете не кричали и не били кулаком по столу. Борис Михайлович говорил негромко, слушал долго, а затем задавал один вопрос, после которого красивый план начинал разваливаться на составные части. Он лучше многих понимал цену железным дорогам, суткам мобилизации и лишним ста километрам марша.

Жуков резко пошёл вверх и принял командование Белорусским особым военным округом. Конев получил Киевский. Оба были тяжёлыми людьми с непростым характером, оба требовали невозможного и порой ломали подчинённых через колено. Но они не боялись учиться и не путали воинскую честь с правом скрывать собственные ошибки.

Рыбалко вновь перешел с партийной работы на командную, и принял одно из крупнейших механизированных соединений — 6-й механизированный корпус. После Китая, Испании и наших первых споров он превратился в командира, способного командовать высокоманевренным соединением.

Военно-воздушными силами теперь руководил Смушкевич. Алкснис ушёл из армии в промышленность, возглавил Наркомат авиационной промышленности. Для человека, привыкшего требовать от заводов всё и сразу, этот переход оказался очень полезным. При этом Яков Иванович остался самим собой. Если завод обещал двадцать машин, он требовал двадцать пять. Если конструктор просил полгода, — давал три месяца. Порой я мечтал задушить его телефонным шнуром.

Но самолёты шли в части.

Гигантское ведомство Орджоникидзе, Наркомтяжпром, было разделено на несколько частей. Сам Орджоникидзе возглавил в ЦК весь промышленный блок как ответственный секретарь. В его подчинении больше не было одного чудовищного наркомата, который пытался одновременно строить турбины, танки, тракторы и винтовки. Зато появились отдельные хозяева направлений, подотчетные непосредственно СНК и Политбюро.