За ними темнела знакомая угловатая туша трёхмоторного транспортника.

ТС-22.

Формально — наш самолёт: лицензию на трёхмоторный «Юнкерс» в своё время всё-таки довели до конца, и на заводе успели наделать этих машин прежде, чем немцы спохватились и подняли цену. Внешне — тот же Ю-52: гофрированная обшивка, три мотора, неуклюжее неубирающееся шасси. Именно такие возили войска Франко из Африки, именно такие каждый день ходили бомбить Мадрид. Четыре штуки мы сбили вчера, и обломки трёх ещё не остыли.

Я остановился.

В роли бомбардировщика этот транспортник был откровенно слаб. Медленный, тяжёлый, с оборонительным вооружением на смех и — главное — без нормального прицела. С высоты он мог бомбить только по площади, то есть, считай, никак. Значит, если бить, то с бреющего, почти в упор, когда промахнуться труднее, чем попасть.

А с бреющего его снял бы любой зенитный пулемёт.

Любой — кроме тех, что стоят вокруг чужого аэродрома и молчат, потому что заходит свой.

Смушкевич вышел следом.

— Что вы на него смотрите?

— Какой груз он поднимает?

— Смотря на какую дальность. Полторы тонны уверенно. Можно и больше, только зачем?

— Бомбы подвесить или уложить внутри можно?

Он посмотрел сначала на меня, потом на самолёт.

— Можно. Немцы бомбардировщик из него и делали. Только скорости от этого не прибавится.

— А опознавательные знаки изменить?

— Нарисовать можно что угодно.

Рычагов и Захаров тоже подошли. По лицу Смушкевича они поняли, что разговор стал интересным.

— Радист у ТС-22 есть? — продолжил я.

— Есть.

— На немецкий запрос ответить сумеет?

— Если будет знать позывные и порядок обмена — запросто.

— А где их взять? — спросил Захаров.

— У разведки. Или снять с эфира. Вчерашние пленные, между прочим, тоже не молчат. А отвечать по-немецки найдётся кому: немцев-антифашистов тут пруд пруди.

Смушкевич нахмурился.

— Вы предлагаете бомбить передовую с транспортника?

— Нет.

Я подошёл ближе к машине. Гофрированные борта были в пыли. На фюзеляже ещё виднелись республиканские полосы, но по силуэту этот самолёт ничем не отличался от тех, что каждый день ходили над территорией мятежников.

— Немецкие Ю-52 уходят на задание группами и возвращаются на свои аэродромы, — сказал я. — Если наш пристроится к такой группе на обратном пути, до самой посадки никто не станет разглядывать заклёпки. Свои возвращаются. Их считают, а не проверяют.

Рычагов тихо присвистнул.

— А потом?

— А потом он ударит по самолётам на земле. С высоты в полсотни метров, вдоль стоянки. Там прицел не нужен. Разбомбим их бомбардировщики — сможем освободить И-15 от защиты Мадрида. Значит, перебросим их на штурмовку колонн Франко!

Несколько секунд все молчали, переваривая.

Первым возразил Смушкевич:

— Чтобы пристроиться, надо знать маршрут, время возвращения, сигналы опознавания и аэродром назначения. Нужен экипаж, который хотя бы понимает немецкий. А после первой бомбы на отход поднимут всё, что у них есть. Наши истребители его за фронт не сопроводят.

— Поэтому отход надо готовить наравне с ударом. Пусть уходит не на восток, а в сторону, к горам или к морю. А лучше всего, если он нырнет либо в облачность, либо в темноту. За тем, кого не видно, никто не гонится.

Захаров медленно обошёл транспортник, разглядывая двери и низ фюзеляжа.

— Бомбы из салона просто так не сбросишь. Нужны держатели или хотя бы направляющие. Иначе одна зацепится — и взорвёмся сами.

— Бомбодержатели у него по конструкции положены, — сказал я. — Надо только вскрыть и посмотреть приводы. Подозреваю, ими не пользовались ни разу.

Яков Владимирович кивнул и тут же начал отдавать распоряжения. Один ТС-22 вывести из перевозок, проверить нагрузку и способы сброса. Нанести немецкие опознавательные знаки, через разведку запросить маршруты Ю-52, позывные, сигналы опознавания и расположение аэродромов. Уточнить, когда возвращаются группы и как их встречают. Подобрать экипаж. И отдельным пунктом, никому не перепоручая, — отработать варианты ухода после удара.

— Всё это не за один день, — заметил я.

— Поэтому начинать надо сегодня.

Он ещё раз оглядел медлительную трёхмоторную машину и покачал головой.

— Рискованно. Но заманчиво, чёрт побери.

За полосой снова взревели моторы. Дежурные И-15 уходили к Мадриду. Сегодня им предстояло бросать мелкие бомбы по переднему краю, а потом возвращаться прикрывать город, и ни на то, ни на другое их толком не хватало. Обычного решения у нас не было.

Я ещё раз посмотрел на ТС-22.

Советского бомбардировщика у нас тут пока нет. Значит, на их аэродром полетит немецкий.

И что-то подсказывает мне, что наведет он там лютого шороху!

Как только решение было принято, Смушкевич приказал разобраться с бомбодержателями.

Бомбовые шахты нашлись там, где им и полагалось быть. Механики вскрыли настил грузовой кабины, содрали фанеру — под ней открылись три вертикальных колодца, зашитых ещё на заводе. Внутри, в масле и заводской пыли, стояли кассеты.

Приводы уцелели все до одного, тросы держали, замки туго, но ходили.

— Ни разу не пользовались, — сказал начальник технической службы, обтирая пальцы ветошью. — Как поставили, так и закрыли.

— И слава богу. Значит, целые. Сколько он возьмет?

— Полторы тонны, как по паспорту положено. — заверил меня механик. — По сколько вешаем?

— По пятьдесят килограмм.

Конечно, лучше бы применить совсем малокалиберные бомбы и накрыть ими сразу большую площадь. Но их в наличии не было — только пятидесятки.

Впрочем, при удачном сбросе тридцать пятидесятикилограммовых бомб тоже наделают делов!

— Тридцать за один заход вдоль стоянки. — Взяв карандаш, Смушкевичнабросал на обрывке кальки прямоугольник, а внутри два косых ряда чёрточек. — Если стоят вот так, — накроем всё. Если рассредоточены — половину. Второго захода не будет.

— Значит, выделим две машины!

Яков Владимирович задумчиво кивнул.

— Значит, две. Первая по стоянке, вторая по тем, кто уцелел и побежал. И если первую снимут на подходе, задача всё равно закроется.

Он сказал это ровно, как о расходе бензина.

— А если снимут вторую?

— Тогда мы потеряем четырёх человек и половину результата. — Смушкевич сложил кальку вчетверо и сунул в карман. — Леонид Ильич, я вам сразу скажу: обе машины вряд ли вернутся. Такого везения не бывает. Вы это в Москву заранее напишите, чтобы потом не объясняться задним числом.

Затем встал вопрос с опознавательными знаками. Мне как-то очень не хотелось малевать на наши самолеты свастику. Но, как выяснилось, в этом и не было необходимости. Все немецкие машины над Испанией летали с испанскими эмблемами: чёрные диски на крыльях, и белый косой крест, (называвшийся почему-то «крест Бургундии») — на руле направления. И никаких балочных крестов вермахта, никакой свастики… потому что официально никаких немцев здесь нет.

— Официально их нет, — повторил я. — А неофициально они каждый день над Мадридом.

— Именно так, камарада.

Диски и косые кресты нанесли за ночь. Республиканские полосы закрасили в два слоя, и краска легла плохо: старое проступало, если смотреть сбоку и против солнца. Борт пришлось перекрашивать целиком, а утром механик развёл в ведре пыль с отработкой и прошёлся тряпкой по свежему, от мотора к хвосту.

— С ремонта чистыми не прилетают, камарада.

Экипажи Смушкевич подбирал сам. Командиром первой машины он поставил Ивана Прокофьева, и фамилию эту я услышал впервые.

— Линейный лётчик, сорок лет, — пояснил Смушкевич. — Москва — Ташкент, почта и грузы, три года. Часов на этой машине у него больше, чем у всего нашего Сото — на своих.

— А в бою?

— Ни разу.

Действительно, казалось, что Прокофьев чувствует себя в ТС-22, как усебя дома. Все его характеристики он знал явно не по учебникам и таблицам.