Берзин долго молчал.

— Полагаю, да, — наконец, сказал он.

Первой моей задачей, долгом и обязанностью было уведомить Москву. Все, что касалось Троцкого, крайне интересовало Политбюро и Сталина лично. Разумеется, Берзин и сам поддерживал какие-то контакты с Центром, но и мне не стоило молчать. А то, пожалуй, загремишь в наших скорых на расправу органах, как «не доложивший об угрозе троцкисткого заговора»

Правда, был одни нюанс — своего шифровальщика у меня не было. Пришлось отправиться в наше посольство.

В просторном здании на Гранд-Виа, 11 царило оживление. Как оказалось, часть персонала отправляли в Барселону, в консульство.

— Не знаем, долго ли тут усидим! — пояснил мне секретарь посольства. — Говорят, правительство вот-вот уедет в Валенсию. Фронт-то близко!

Тем не менее, шифровку обещали отправить.

— Только текст нам дайте. Отправим в лучшем виде!

С текстом, как ни странно, все было не так просто.

Напиши я «провокация абвера» — и Сталин прочтёт это так: Брежнев отрицает троцкисткий заговор. А если доложить про троцкистскую сеть, ничего не сказав о немцах, — и через неделю может появиться новая германская подделка, которую примут за чистую монету.

К четвёртому разу вышло что-то пригодное. Враждебная сеть существует и работает — это установлено, за это я ручаюсь. Германская разведка о ней, видимо, знает и пользуется ею — в том числе для того, чтобы дискредитировать людей, которые к ней отношения не имеют.

Я перечитал и пошёл к двери в шифровальную. Оттуда навстречу вышел секретарь, посмотрел куда-то мимо меня и сказал, что Марсель Израилевич просит зайти.

— Сейчас?

— Сейчас. И один.

Розенберг сидел в кабинете, где из мебели тоже уцелел один сейф. Полпред был человек аккуратный, в галстуке даже посреди эвакуации, и разговаривал всегда так, будто рядом стенографистка. Сейчас стенографистки не было, и он от этого заметно мучился.

— Леонид Ильич, я обязан вас поставить в известность, и на этом моя роль заканчивается. Из Москвы поступило служебное требование. Проверить по нашим учреждениям заграничные связи Примакова и Путны.

Я положил лист на сейф. Лист был ни при чём.

— Проверить в каком смысле?

— В самом буквальном. Не обращались ли они сами или через посредников в советские представительства за границей. Даты, поводы, с кем говорили.

— Почему требование пришло к вам?

— Потому что Путна был военным атташе в Лондоне. — Розенберг помолчал. — Оба арестованы. По делу о военной троцкистской организации.

Меня как обухом ударило. Тридцать седьмой год приближается… и судя по всему, он будет веселым.

— Когда?

— Не сегодня, Леонид Ильич. И не вчера. — Он выровнял на крышке сейфа несуществующие бумаги. — Поэтому, если вы собирались что-то предпринять, то уже опоздали.

— А сказать мне раньше вам не позволяла большевистская совесть?

— Раньше я не знал.

Так вот в чем дело…. Истерия уже началась. Те люди, которых приказали арестовать Орлову — они появились не просто так. Дело уже шло! Оно началось задолго до нас, и всё, что мы отсюда пришлём, ляжет не в пустую папку, а в толстую и подопрёт то, что там уже написано.

А может, наоборот, пойдет вразрез с уже собранными материалами. И тогда… Тогда горе нам.

— Что вам известно об обвинениях?

— Ничего. Нам их не сообщили. — И, чуть тише: — И, полагаю, не сообщат.

— Зато связи проверить попросили. Значит, вам уже всё сообщили, Марсель Израилевич, просто в удобной форме.

Я вернулся к стойке в приёмной и перечитал шифровку в четвёртый раз, уже другими глазами.

Всё, что могло прозвучать как «арестов пока не надо», я вымарал. Не потому что струсил, а потому что такой абзац дошёл бы до Сталина, возможно, вырванным из контекста, и весь смысл сообщения свёлся бы к одному: Брежнев из Испании заступается за троцкистов. Зато другой вопрос я теперь расписал предельно подробно. Рассказ о том что иностранная разведка умеет прикрываться анархистами, пристёгивать посторонние фамилии к настоящей сети, делает это намеренно, и чтобы нас не запутали, проверять каждое имя нужно отдельно от общего дела.

Розенберг вышел следом и остановился в дверях.

— Сообщение пойдёт от имени полпредства?

— Нет, — сказал я. — От моего имени.

— Так ему поверят меньше.

— Так за него отвечу я один. Вам этого документа лучше не видеть, Марсель Израилевич.

Он кивнул с облегчением и тут же попросил нечто иное — ради чего, по-моему, и вышел следом.

— Тогда пусть из текста не будет видно, что об арестах вы узнали здесь.

— Не вопрос. Вот такая формулировка вас устроит?

— «По служебной линии в Мадриде» — это и есть я.

— Значит, напишу «стало известно». Хорошо?

Согласовав текст, прошел в шифровальное отделение — маленькую комнатку без окон на задах кабинета посла. Шифровальщик работал за единственным столом, а на полу вокруг стояли вкусно пахнущие сургучом опечатанные ящики с делами. Сразу почему-то вспомнилась почта.

— Пометьте, — сказал я. — «Особой срочности». «Лично товарищу Сталину».

Он записал.

— И третья. «Копий не делать».

Карандаш остановился.

— Товарищ армейский комиссар, у нас так не бывает. Копия остаётся всегда.

— С сегодняшнего дня — бывает.

Он не лишь пожал плечами: шифровальщику посольства я не начальник.

— Смотрите сюда. — терпеливо объяснил я. — Копия ляжет вот в такой, ящик пойдёт на грузовик, грузовик — на Валенсию по дороге, которую вчера бомбили дважды. Вы мне сохранность гарантируете? Я — не рискнул бы.

Он молчал.

— Давайте журнал. Пишу сам: копия не снята по устному распоряжению члена ЦК Брежнева, фамилия полностью, число. Спросят с вас — предъявите мою подпись.

Он уже заканчивал шифровать, как за стеной раздались взрывы. Ударило близко, так что на потолке качнулась, а потом погасла лампа, и вместе с ней встал радиоаппарат. Секунды три было совершенно темно. Потом в углу зажужжало, загорелось аварийное освещение, тусклое и жёлтое, от которого лица у всех выглядели нездорово-бледными.

— Связь восстановлена?

— Держится. Пока держится.

— Передавайте быстрее!

Он начал передавать. Я стоял рядом и слушал, как за окном на западе работает артиллерия — ровно, без пауз, по одному и тому же квадрату.

В дверях появился дежурный.

— Леонид Ильич. Танкисты приехали! Говорит, есть потери и вопросы, которые по телефону задавать не стоит!

За последние дни фронт сильно сдвинулся к городу, проходя по его окраинам, и отряд майора Грейзе, — человека, в СССР более известного под другим своим псевдонимом — Поль Матисович Арман — стоял теперь прямо в Мадриде. Мы с водителем и Рыбалко приехали на ремонтную площадку на пустыре за железнодорожной веткой.

Первое, что я там увидел, — это танки под сетями, натянутыми на телеграфные столбы. Простые линейные Т-26 с многочисленными отметинами от пуль. Арман шёл мне навстречу от крайней машины, на ходу вытирая руки. Пока он шел, я разглядел его как следует. Невысокий, жилистый, левое ухо заклеено пластырем, под глазами чернота в три слоя. Похоже, за неделю этот человек спал в сумме часов десять, и все десять — сидя в танке.

— Товарищ армейский комиссар, докладываю. Двадцать девятого октября рота в составе пятнадцати машин…

— Начнем не с этого. — Я огляделся. — Карта есть?

Карту принесли и придавили по углам гаечными ключами к ящику с запчастями. Синим на ней шло шоссе на Сесенью, красным — предполагаемые позиции.

— Показывайте по порядку. Где были вы, где — пехота, что с артиллерией.

Дальше час мы восстанавливали бой по минутам, и с каждой минутой картина становилась безрадостнее.

Сразу выяснилось, что танки подчинялись одному командованию, испанская пехота — другому, артиллерия — собственному штабу, который в то утро вообще не знал, что танки пойдут в рейд. Радиосвязи между ними не было, единой таблицы сигналов не существовало, офицеров связи не назначали. Тут это не принято.