Телефонист прижал трубку плечом и вдруг заговорил быстрее, чем полагается.

— С борта: истребитель. Один, идёт снизу сзади.

Ну вот и приехали. СБ на прямой уйдёт от ФИАТа, тут сомнений у меня не было, но уйдёт он отсюда, а ходить взад-вперёд вдоль аэродрома на одной высоте ему больше никто не даст.

Наблюдатель успел доложить что на северной стоянке горит несколько машин; южная накрыта и покрыта дымом; заправочная площадка в огне; часть самолётов растаскивают по краям поля. Потом голос в трубке пропал на середине числа, телефонист повторил вызов дважды и опустил руку.

— Нет борта. Товарищ Воронов, ничего нет, одна несущая частота!

Воронов даже не обернулся к аппарату.

— Нормально. Двадцать минут наблюдения — больше нам и не полагалось.

Теперь батарея била вслепую, что на войне обычно означало прекрасный способ распахать пустое поле. Спасало одно: участки были разбиты и посчитаны заранее, ещё позавчера, по снимкам, с привязкой к ориентирам.

Воронов провёл ладонью по планшету.

— Повторяем по обеим стоянкам. Потом один залп по мастерским. И уходим. Немедленно.

Рыбалко стоял у входа в блиндаж, в шинели нараспашку, и всё это время молчал.

— По неподвижной цели ещё можно, — сказал он. — Танки за это время уже сменили бы позицию.

— Потому и придётся, Павел Семёнович, учить армию передавать данные раз в пять быстрее.

Возразить никто не стал.

Другой на месте Воронова начал бы сейчас дёргать установки — авось куда-нибудь да лягут. Воронов не дёргал ничего. Он взял таблицу, составленную ночью, и повёл батарею по ней сверху вниз, участок за участком, будто наблюдатель по-прежнему висел над Хетафе и подтверждал каждый разрыв: северная, южная, мастерские и ещё раз по заправочной, где уже горело.

Между залпами было тихо и противно. Никто во всём Мадриде не мог сказать нам, попали мы или высыпали двенадцать снарядов в пустой угол поля; слышно было только скрип наводки да команды, повторяемые дважды.

Снаряд, лёгший у крайнего ангара, застал ремонтную бригаду за работой. Машина со снятым капотом стояла на козлах, двигатель был вывешен на треноге. Взрывом самолёт сбросило с козел и разломило по кабине; ещё две машины, стоявшие у стены ангара, получили осколки в моторы и плоскости.

На южной стоянке восемь человек тянули за хвост ФИАТ с пробитым баком — оттащить подальше от горящего соседа. Тянули руками, тягач в этот угол не проходил. Разрыв пришёлся в десяти шагах позади. Тех, кто был у хвоста, срезало сразу; двое уцелевших ползли к капониру, и один из них тащил за ремень третьего, уже мёртвого, и не знал об этом.

Батарея израсходовала уже под сотню снарядов. Цели не кончились — их там было ещё на полдня работы.

— Прекратить огонь, — сказал Воронов.

— Николай Николаевич?

— Мы уже полчаса показываем им, откуда стреляем. Скоро начнут отвечать.

Отвечать начали через семь минут. Фронт проходил близко, батареи врага нащупали огонь нашей батареи.

Первые разрывы встали далеко в стороне, за посадкой, — по площадям, наугад, кто-то у них работал по звуку и работал скверно. Потом легло ближе. Потом ещё ближе, и по выемке потянуло гарью и мелким щебнем.

Рыбалко работал молча и быстро. Ещё до первого разрыва он вызвал паровоз — тот уже шёл задним ходом от переезда. Путь впереди был чист: об этом он позаботился и, как выяснилось, не зря. Раненых грузили в легковые машины и отправляли, не дожидаясь состава. Двоих бойцов, потащивших было к платформе ящики с телефонным имуществом, он развернул одним чисто русским словом, которое испанцы на удивление сразу поняли.

Воронов пошёл вдоль платформ, сам проверил крепления, приказал снять затворы и прицелы с остальных орудий и снести в вагон, а расчёту третьей платформы велел готовить подрывной заряд под лафет: если её не вытащить, пушку он уничтожит сам. Французских 155-миллиметровых Шнейдеров у Республики ровно четыре. Терять их было нельзя…

Наконец, началась эвакуация. Расчёты торопливо сбрасывали упоры и вышибали тормозные башмаки бегом. Кто-то на второй платформе успел ещё скатать телефонный кабель, за что получил от Рыбалко в спину; кабель, впрочем, увёз.

И, конечно, ее заклинило. Третья платформа — осколками разбило тормозную площадку и повело сцепное устройство. Четверо возились с ним под обстрелом, лёжа, потому что стоять там было нельзя.

Рыбалко вынул часы и посмотрел на них дольше, чем нужно, чтобы увидеть время.

— Через три минуты уходим. Не сцепят — снимаем затвор и бросаем.

Впрочем, волнения были напрасны. Кувалдой, ломом и той самой ненормативной лексикой платформу сцепили на второй с чем-то минуте. Состав дёрнулся, пошёл — медленно, так что я успел трижды мысленно похоронить всю батарею. И когда последняя платформа выползла из выемки, у брошенных ящиков встал разрыв, а следом второй, точно по тому месту, где четверть часа назад стояло орудие.

Орудия мы вывезли. Четверо убитых, одиннадцать раненых. Платформа разбита, снаряды и телефонное имущество остались на позиции. Одна пушка после отхода ушла в ремонт.

И все же это была победа.

Днём на Хетафе сходил разведчик и отснял то, что осталось после пожара. Снимки принесли к вечеру, ещё сырые, и разложили на бильярдном столе в подвале.

Фашисткий аэродром на них выглядел скверно. М долго и въедливо Разбирали снимки: и вышло, что шесть машин сгорели или разрушены, пять тяжело повреждены, ещё шесть нахватали осколков и временно летать не могут. Всего семнадцать, большей частью — итальнские ФИАТы. Плюс сгоревший бензозаправщик, побитое аэродромное хозяйство и — это в сводку не попадёт, но на деле самое чувствительное — аэродромные техники.

Испанцы ликовали. Майор-артиллерист с выражением триумфа на лице уже писал «уничтожено семнадцать самолётов противника».

— Семнадцать выведено из строя, — сказал я. — Уничтожено — шесть. Остальное они поднимут.

— Товарищ Брежнев, они горели!

— Давайте не будем врать. Напишете семнадцать уничтоженных — через две недели они уже будут вас бомбить, и объяснять «откуда это взялось» придётся не мне.

Воронов в счёте не участвовал вовсе. Он сидел в стороне со своей тетрадью и разбирал не Хетафе, а батарею.

— Поправка от наблюдателя до орудия шла у нас больше двух минут, — сказал он, когда майор ушёл. — Через самолёт, через авиастанцию, через артиллериста, через телефон, через меня. На последнем звене нам перепутали направление, снаряд ушёл в поле, и ещё три минуты я возвращал прежнюю установку. Наблюдение мы потеряли, как только над аэродромом появился один истребитель.

— Что скажете о стрельбе с железнодорожной платформы?

— Неплохо! Платформы держат отдачу. Правда, не держат точность: после каждого выстрела нужна проверка. Быстро исправить огонь мы не можем. Значит, всё, что не рассчитано заранее, для нас не цель. Площадные цели рассчитывать до стрельбы, все, с запасом, и не по одной.

Рыбалко слушал, подперев кулаком щёку.

— Скорость наводки, вместе с пристрелкой, все–таки высока — наконец сказал он. — В наступлении это неприемлемо. Если танки берут высоту, а артиллеристы возятся с наводкой — пиши пропало. Пока такая заявка дойдёт от танкового батальона до батареи, танки либо сами возьмут ее, либо сгорят перед ней.

А я, честно говоря, полдня прикидывал, как бы повторить это ещё раз. К вечеру уцелевшие самолеты итальянцев ушли с Хетафе на другие площадки. К ночи там начали растаскивать горючее и боеприпасы по краям поля, а у стоянок копать укрытия — рыли, говорят, всю ночь.

Воронов дописал разбор поздно ночью и подал мне. Проверив, я подправил текст отчета, заставив его вписать пассажи про важность артиллерийского наведения из рядов пехоты и передовых танковых отрядов. Он хмыкнул — наш боевой опыт, вообще-то, ничего подобного не содержал — но все-таки вписал, что надо. Рыбалко потребовал копию.