Он положил на стол тонкую папку, которую до того держал в стороне.

— Да там товарищ Яковлев… В общем, теперь он постоянный докладчик у товарища Сталина по авиационным делам. Рассказывает не только про свою машину — оценивает чужие работы, предлагает темы, объясняет, какие самолёты понадобятся ВВС. Возит эскизы, остаётся после совещаний. В январе предложил скоростной двухмоторный бомбардировщик. Тема одобрена к разработке.

— Погоди. Двухмоторная скоростная машина — это ВИТ. Поручена Поликарпову год назад. А над пикирующим СБ работает Архангельский!

— Так точно. Теперь машин три, и все претендуют на моторы М-103, на опытный завод, на трубы ЦАГИ и на одних и тех же людей.

— Истребитель Яковлев закончил? У него там уйма работы по совершенствованию?

— Нет.

Черт побери. Как Яковлев оказался рядом со Сталиным, я знал без всяких сводок. Сам его туда и подвёл!

В августе, на авиационном празднике в Тушине, мне полагалось стоять на правительственной трибуне и объяснять товарищу Сталину пролёт новых машин. А я хотел один день побыть отцом. Галочка ни разу не видела самолётов, и смотреть их она должна была с моих плеч — чтобы тыкала пальцем в небо и верещала на всё поле, а не выглядывала отца в чужой бинокль на дальней трибуне. Да и с Лидой я провожу преступно мало времени: и я на службе, и она работает. Так что тот день я выделил для семьи. И правильно сделал.

Но Сталину в тот день был нужен человек, умеющий рассказать про И-17. Я послал Яковлева. Ну а кто, как не конструктор, расскажет про самолет? Вот он и рассказал, спустившись с трибуны человеком, которого Сталин запомнил. Ну а дальше я уехал в Испанию, а Александр Сергеевич, выходит, напоминал о себе, привозил эскизы, что-то докладывал… и за полгода стал тем, кто первым объяснял вождю всё происходящее в авиации.

А кто первым объясняет проблему, тот наполовину подсказывает и решение.

И ведь я должен был помнить, что в «моей» истории этот человек в тридцать четыре года станет заместителем наркома и просидит на вершине власти двадцать лет. Я ведь это знал! Знал — и своими руками подставил ему табуретку.

— Так… Дальше?

— Ильюшин. Пока вы были в Испании, он в инициативном порядке разработал дальний бомбардировщик под новые моторы Швецова. Назвал ДБ-3. Уже показал товарищу Сталину расчёты, макет, все данные по опытной машине. Принят к дальнейшей работе как альтернатива машине Бартини.

Тут я взбеленился.

— Что за черт? Ильюшину конструкторская тема не поручалась! Он начальник главка. Человек, который делит моторы и производственные площади. Он должен быть объективен, а это что? Завёл собственный самолёт — и сам же себе всё это выделил?

— Ну, формально работа шла через ЦКБ, в нерабочее время…

— Именно что формально!

Тут я вовремя понял, что срываюсь на крик, и заставил себя сбавить тон.

— Ты-то куда смотрел?

Устинов уставился мне в глаза.

— Я докладывал вам сводками, в них всё есть. А остановить их мне нечем: они ходят непосредственно через приёмную товарища Сталина. Начни я препятствовать, это назвали бы сокрытием перспективных разработок. После Тулы, Леонид Ильич, давать повод написать «он тормозил новую технику» я не готов.

— После Тулы? А что у нас в Туле?

Лицо Устинова окаменело.

— Ванников арестован. Шестнадцатого, в Туле.

— Основание?

— Срыв развёртывания ШВАК. Материалы представил Шпитальный: задержку с постановкой в серию он подал как умышленное вредительство. На заводе изъяли техническую переписку, допрашивают инженеров. По протоколам совещаний выясняют, кто возражал против системы.

Против системы возражал Ванников, директор ТОЗ. Пушка Шпитального была не самым технологичным изделием, а предприятие и так было завалено работой. Ну а товарищ Шпитальный всегда был редкостным склочником. Видимо, написал какой-то пасквиль, и вот, привет, следствие.

Теперь каждое замечание Ванникова следствие прочтёт как умысел. Грамотный инженерный спор превращался в готовое обвинительное заключение — достаточно сменить заголовок.

— Он не один, — продолжал Устинов. — В Ленинграде взят Тимофеев, директор четвёртого завода имени Калинина. По сто восемьдесят первому, торпедному, следствие идёт с осени: бывший директор Абрамов и с ним технический директор Виленский. Комиссии сидят ещё на трёх заводах, там фамилий пока нет.

— Как это сказалось на производстве? — спросил я, уже угадывая ответ.

— Отвратительно! — Устинов в первый раз повысил голос. — Директора теперь боятся собственной подписи. Замена марки стали — письмо в главк. Перенос операции из цеха в цех — письмо в главк. Я за январь подписал сто сорок два распоряжения по вопросам начальника цеха. Сто сорок два, Леонид Ильич!

Хреново. От директора требуют плана, экономии и инициативы, а любое самостоятельное решение назавтра может лечь в протокол допроса. В моей истории Ванникова тоже арестуют — только в сорок первом, за три недели до войны, и записку о развёртывании артиллерийского производства он будет писать прямо в камере, потому что заменить его окажется некем. Здесь за ним пришли на четыре года раньше. И, пожалуй, успеют до 41-го расстрелять.

— По Ванникову собери мне всё: протоколы испытаний ШВАК, его возражения, переписку со Шпитальным. Копии, законным порядком, через наркомат.

— Уже собираю.

Тут Устинов вдруг замялся.

— Леонид Ильич, у меня вопрос… личный. Меня зовут в Наркомтяжпром. Там планируется разделение на несколько наркоматов, перетряхивают главки, ищут людей на вооружение. Межлаук вызывал дважды, называл должность — сразу на начальника главка.

Я отодвинул ведомость

— А сам чего хочешь?

— Машину хочу довести.

Ответ мне понравился.

— Вот и доводи. Заметили тебя наверху — хорошо, теперь уже не потеряют. Доведёшь машину до серии — сам отвезу тебя в любой главк и рекомендацию напишу. А раньше не отдам!

— Есть не отдавать, — Устинов впервые за весь доклад улыбнулся.

Отпустив Устинова готовить материалы к четвергу, я отошёл к окну. Впустил морозный воздух в кабинет, чиркнул спичкой, затянулся привезенными из Испании сигаретами «Реалес».

Картина складывалась ясная. Утверждённый план опытных работ оставался планом только на бумаге. Конструкторы нашли дорогу мимо моей группы. Теперь об авиации Сталину первым докладывал Яковлев. А запрети я сейчас любую из этих машин — и я уже не руководитель работ, а душитель инициативы, о чём тем же вечером доложат туда же.

А репрессии в оборонной промышленности, это вообще скверная новость.

Надо поговорить со Сталиным.

Немного разгребясь на рабочем месте, я снял трубку и заказал Поскрёбышева. Сказал, что испанские выводы и конфликт авиационных программ требуют решения. Через полчаса пришёл ответ: товарищ Сталин примет в девять вечера.

До девяти я собирал таблицы: загрузка опытных заводов, потребность программ в моторах, сроки доводки, стоимость параллельных тем. Цифры выходили убедительные. В прошлом мне удавалось переубеждать Сталина. Может, и сейчас повезет…

В Кремль я приехал без четверти девять. Поскрёбышев поднял голову от бумаг, кивнул на дверь и добавил вполголоса, что времени мне отведено час и что после меня ещё двое.

Кабинет за полгода не переменился: длинный стол под зелёным сукном, ряд стульев, у дальней стены рабочий стол с лампой, и часы, бой которых я за все свои приезды так ни разу и не услышал. Сталин ходил вдоль стола с нераскуренной трубкой и слушал, не перебивая.

Вкратце рассказав о поездке в Испанию, я перешёл к авиации. И начал не с Яковлева, а с многотемья.

— Новую тему открыть легче, чем довести старую, товарищ Сталин. Под новую машину дают деньги, людей и цех, о ней пишут докладные. А доводка — это два года ловить дефекты, жечь моторы на стенде и переделывать узлы по три раза. Славы в ней нет. Поэтому желающих конструировать новые самолеты — десятки, а доведенных конструкций — единицы, и серийные заводы получают сырые машины. Когда-то я предложил простое правило: каждый заканчивает порученное. Все согласились. Почему мы не работаем системно?