Днём его посты продолжат слушать эфир. Ночью машина снова возьмётся за цифры. Ланге обещал закончить расшифровку к концу недели.

Только до конца недели было далеко. Через сутки решалась судьба проекта Агранова.

Норвежский ответ пришёл двадцать седьмого февраля после обеда.

Москвин появился в кабинете Кирова вместе с переводчицей Коминтерна и положил на стол четыре разных листа. Один был копией записи из ежедневного журнала Кьеллера, второй — справкой об отпуске горючего, третий содержал сведения норвежской таможни. Последним шло сообщение человека, поговорившего с бывшим дежурным по аэродрому.

— Разными путями? — уточнил Киров.

— Через людей, которые не знают друг о друге, — подтвердил Москвин. — Совпадают в главном. В нужные дни иностранный или частный самолёт в норвежском аэропорту не регистрировался. В Норвегии шли сильные снегопады, аэропорт был закрыт. Соответственно, горючее посторонней машине не выдавали, таможенного оформления не было.

— Может быть, тайная посадка? — предположил Киров.

— Военный аэродром можно заставить молчать. Но самолёту всё равно нужны посадочные огни, охрана, механик и бензин. Мы искали следы работы, а не торжественную запись «прилетал Пятаков». Следов нет.

Итак, тайный самолет из Берлина оказался слишком уж тайным.

Евдокимов добавил к норвежским бумагам ранний протокол и записку с резолюцией Агранова. Плюс — врачебные заключения о состоянии Пятакова.

— В общем, к Троцкому он не летал. А по остальным обвинениям? — спросил Серго.

— Тут пока непонятно, — ответил Киров. — Разговоры о «смене руководства» будут расследоваться заново.

Он протянул Орджоникидзе

Решением Кирова, как Секретаря ЦК по надзору за органами внутренних дел, дело возвращалось на дополнительное следствие. Норвежский эпизод из обвинения исключался как не подтверждённый и содержащий признаки фальсификации. Прежнюю бригаду отстраняли, все новые допросы предписывалось проводить с регистрацией первого протокола и обязательным врачебным осмотром. Сам Пятаков оставался под стражей.

Орджоникидзе прочёл лист дважды.

— Я подпишу.

— Ты не член комиссии, — заметил Киров.

— Тогда подпишу как нарком, у которого этот человек работал заместителем. Чтобы потом никто не рассказывал, будто мы его выгораживали.

Мы договорились встретиться перед началом заседания двадцать восьмого. Москвин забрал копии зарубежных ответов, оставив подлинники Кирову.

У двери он задержался.

— Радиослужба получила ещё два пражских сеанса.

— Передали в ЦИАМ?

— Уже везут.

Значит, цепочка продолжала работать. Анализировать добытое будем потом — если после пленума нам оставят такую возможность.

Утром двадцать восьмого проект Агранова снова лежал перед каждым членом ЦК. Раздел с примерными показателями сохранился, только теперь над цифрами появилось слово «ориентировочно», а «чистку» в нескольких местах заменили «оперативной разработкой». Агранов коротко выступил, сообщив Пленуму, что замечания учтены, обязательных требований по арестам проект не содержит, а без предварительного учёта Центр не сможет оценивать работу областных управлений.

— Товарищ Брэжнев просил время для проверки своих опасений, — напомнил Сталин. — Время он получил. Что-нибудь нашли?

Поднявшись, я вышел к столу президиума с папкой Кирова.

— Вы просили один законченный пример подгонки следствия под заранее выбранную версию. Такой пример есть.

В зале зашевелились. Агранов бросил обеспокоенный взгляд на Кирова, но Сергей Миронович смотрел перед собой.

Напомнив признания Пятакова с полётом из Берлина в Норвегию, посадку в Кьеллере и поездку к Троцкому, я перешел к сути нашего дознания:

— При рассмотрении версии следствия выяснилось, что ни самолёт, ни пилот не установлен, документы на чужую фамилию не найдены. Но название «Кьеллер» в протоколе имеется, и обвиняемый подписал каждую страницу.

— Тогда в чём подгонка? — спросил Эйхе.

— Аэродром был закрыт в связи со снегопадами. Там никто не приземлялся. Журнал аэродрома не подтверждал иностранной посадки. Ведомость горючего не знала постороннего самолёта. Таможня не оформляла ни машину, ни пассажиров. Рассказ о дороге расходился с картой и временем.

— Германская разведка могла использовать другой аэродром, — возразил Агранов.

— Могла. Тогда ваше следствие заставило Пятакова признаться в полёте через место, где он не был.

— Он сам назвал Кьеллер.

Киров подвинул к Сталину первый протокол.

— Не называл, — произнёс он. — Сначала говорил о неизвестном аэродроме возле Осло. Название появилось после записки бригады.

Сталин прочёл страницу, перевернул, посмотрел оборот. В зале молчали. Даже кашлять стали тише.

Вторым документом стало врачебное заключение. Я назвал повреждения и их давность, после чего положил рядом первое освидетельствование — до допросов.

— Нарушение допустили конкретные сотрудники, — жёстко сказал Агранов. — Если оно доказано, виновные будут наказаны. Но отсюда не следует, что полёт выдуман.

Просмотрев все, Сталин нахмурился.

— Пятаков тэперь отказывается от признания? — спросил он.

— От норвежского эпизода. Говорит, ему угрожали судьбой жены, арестованной ранее.

— А остальное?

— Признаёт скрытые связи с троцкистами, передачу сведений через посредников и участие в группе, обсуждавшей смену руководства. Знал о разговорах насчёт убийства и не сообщил. Его вина должна расследоваться. Но в Кьеллер он не летал.

Сталин вскинул глаза на меня.

— Значит, невиновного не нашли.

— Вы просили не невиновного. Вы просили проверяемый пример. Вот вам случай, когда следствие… перестаралось.

Кто-то в дальнем ряду шумно втянул воздух. Я не обернулся.

Агранов сменил тактику.

— Товарищи, перед нами серьёзный, но единичный случай. Следственная бригада увлеклась одной версией, отдельные работники применили недопустимые методы. Делать из этого вывод о всей системе — значит помогать врагам уходить от ответственности из-за любой неточности!

— Системы ещё нет, — ответил я. — Вы только предлагаете её создать. Сколько таких неточностей возникнет при валовых арестах? Страшно представить!

Он нахмурился.

— Проект касается учёта.

— Проект объяснит каждому начальнику управления, сколько врагов от него ждут. Вы называете цифру ориентировочной, но спрашивать-то будете за результат!

— Это ваше предположение. Не надо шельмовать сотрудников НКВД!

— Ну вот вам живой пример с Пятаковым. Следственной группе дали желательную версию, и она произвела самолёт, паспорт, аэродром и дорогу. Что будет, когда желательных результатов станет тысяча?

Зал загудел. Несколько секретарей заговорили одновременно. Одни требовали не связывать руки НКВД, другие предлагали сохранить показатели только для пограничных областей, третьи советовали оставить цифры секретными и не доводить до районов. Будто тайный план переставал быть планом, если жертва его не видела.

Евдокимов поднялся, не дожидаясь, пока шум окончательно стихнет.

— Я много лет работал в органах, товарищи. Могу объяснить, как это исполнят. Дадут управлению тысячу человек — оно даст тысячу дел. Велят раскрыть десять организаций — раскроет десять. Иначе начальник распишется в слабости и сам попадёт под подозрение.

— Вы считаете сотрудников НКВД фальсификаторами? — резко спросил Агранов.

— Нет. Я считаю их… дисциплинированными людьми.

После этой реплики зал затих. Возразить было нечем: Евдокимов не обвинял аппарат, а как будто хвалил его.

Сталин придвинул проект и медленно провёл карандашом вдоль абзаца с показателями.

— Прямые цифры очистки убрать.

Агранов приоткрыл рот, но промолчал.

Сергей Миронович сделал короткую запись в блокноте.

— Но, — Сталин поднял голову, — под видом провэрки борьбу с врагами не тормозить. Ни товарищу Кирову, ни товарищу Брэжневу. Понятно?