Ошибок было столько, что о серьезной агентуре не шло и речи. Однако, перечитав обе заметки подряд, стало понятно, почему Сталин положил их рядом с чешским сообщением. Публикации были разными в мелочах, но везде проводилась одна и та же мысль: Сталин, НКВД и высшее командование сталкивались друг с другом, а фамилия Тухачевского неизменно возникала в центре конфликта.

Отодвинув лист в сторону, я произнес:

— Газета врёт.

— Возможно, — согласился Сталин.

— Причём местами очень грубо.

— Возможно.

Он указал трубкой на вырезки.

— Тогда почему она врёт именно про этих людей?

— Просто у них, скорее всего, нет хорошего источника в Москве, — произнёс я, складывая лист. — Иначе они не объявляли бы арестованными людей, которые ходят на работу. Но кто-то постоянно подсовывает им одну и ту же трактовку событий. Факты могут быть разными, иногда вообще выдуманными, а вывод почему-то всегда получается один: армия вступает в конфликт со Сталиным, и вокруг Тухачевского образуется некий военный центр. Почему мы должны им верить?

— Потому что нэт дыма без огня! — жестко заявил Сталин, рубанув ладонью с трубкой, оставляя в воздухе дымный след. — Они получают донэсения от своей агентуры. Может быть искаженные, но все же — донэсения. И пишут свои статейки исходя из того, что знают. Они — знают, а мы — нэт!

Киров придвинул к себе обе бумаги.

— Поэтому и проверять нужно независимо. Если заговор существует, мы обязаны его найти. Если кто-то пользуется реальными противоречиями внутри армии, тем более нужно понять, кто это делает.

— Правильно, — сказал Сталин. — Провэряйте! Срочно провэряйте!

Члены Политбюно невесело переглянулись. Легко сказать — проверяйте!

И тут мне в голову пришла роскошная идея.

— Что же, первым делом, товарищ Сталина, нам нужно получить сами документы и установить их происхождение, не ограничиваясь чешским пересказом. Парижские публикации тоже неплохо бы проверить отдельно, не ограничиваясь тем, что кропает эта газетенка. Копнуть в редакции, откуда дровишки…. А ещё, товарищи, у нас есть валенсийский архив Троцкого. Почему бы не перепроверить через него?

Агранов сразу повернулся.

— Архив? Он считался утраченным после исчезновения Орлова!

Взгляд метнулся к Кирову. Тот едва заметно качнул головой.

— Материалы заграничного аппарата Троцкого были переправлены в Испанию, и сейчас доставлены в СССР. Там письма, записные книжки, копии телеграмм, счета, заметки секретарей, адреса связников и ещё массу бумажной мелочи, накопившейся вокруг троцкистского аппарата. До сих пор всё это больше сортировали, чем изучали.

Я едва сдержал улыбку. Мне стоило немалых трудов устроить так, чтобы архив попал напрямую к Кирову, минуя НКВД. А то кто знает, что подкинут туда шаловливые ручки следователей…

— Хотите искать там след Тухачевского? — догадался Молотов.

— Именно! Такой жирный карась не мог не оставить там следа.

Киров одобрительно кивнул.

— А товарищ Брежнев пусть займется перепроверкой! — с нажимом произнес он.

— Кто конкретно займётся Парижем? — глядя на меня, спросил Косиор.

— Москвин. У Коминтерна там свои люди и старые связи.

Агранов нахмурился.

— То есть внешнюю проверку вы хотите вести мимо наркомата?

— Одну конкретную проверку — да. Ваш аппарат уже разрабатывает Тухачевского, поэтому пользоваться им же для независимого контроля собственных выводов бессмысленно.

— Очень удобная система получается. НКВД расследует, а товарищ Брежнев решает, кому можно доверять.

Киров не дал мне ответить.

— Решать будет Политбюро. У нас тут нет частных лавочек. Все — государственное!

— Я уже понял, Сергей Миронович.

— Вчера понял. Теперь посмотрим, сколько продержится моя директива!

Сталин усмехнулся.

— Посмотрим, посмотрим.

На том и порешили. Тухачевского пока не трогали, но наблюдение за ним усиливалось. Агранов продолжал оперативную разработку, а комиссия Кирова получала собственные каналы проверки. Любые действия в отношении высшего командования предписывалось согласовывать с Сергеем Мироновичем.

Уже в коридоре Киров задержал меня, дождавшись, пока впереди пройдут Ворошилов и Косиор.

— И ещё что хочу тебе сказать, Леонид Ильич. Ты Тухачевского терпеть не можешь.

— Не преувеличивайте.

— Да куда там! Скорее преуменьшаю. Он тебя тоже не любит. Поэтому, если найдёшь против него что-нибудь серьёзное, сначала два раза перепроверь. А если найдёшь что-нибудь в его пользу — перепроверь трижды!

Я молча кивнул. Смысл предупреждения был понятен: после наших столкновений на Военном совете любые компрометирующие Михаила Николаевича сведения показались бы сомнительными всем, кто знал историю наших взаимоотношений. Но была и противоположная ловушка — настолько привыкнуть спорить с Аграновым, что из чистого упрямства начать оправдывать Тухачевского.

Утром второго марта времени до очередного заседания Пленума оставалось немного, поэтому рабочую группу мы собрали прямо в кабинете Кирова. Здесь уже собрались Судоплатов и Москвин. Зазвонил внутренний телефон, но Киров только отмахнулся, не снимая трубки. Времени на разглагольствования не было.

— Павел Анатольевич, — сказал я, — по Парижу вас не трогаем. Продолжаете Берлин и Прагу. Нас интересует, кто собирает материалы по нашим военным, через кого они передаются и с кем встречался представитель НКВД.

— По этой линии уже есть за что цепляться, — ответил Судоплатов. — Так что согласен.

Москвину досталось «Возрождение».

— Будьте аккуратны, вас не должны вычислить, — предупредил я. — Если один и тот же человек несколько раз приносит сведения по военной теме, выясните, откуда он получает. Меня интересует движение информации, а не красивое разоблачение.

Трилиссер снял очки и протёр стёкла уголком платка.

— Париж в этом отношении удобен тем, что там разговаривают все со всеми, и неудобен ровно по той же причине. Через два дня я могу принести ссылки на десяток источников слухов, половина из которых окажется людьми, пересказывающими друг друга по кругу.

— Хорошо, что вы это понимаете.

Затем обсудили работу с архивом Троцкого. Киров был осторожен в прогнозах.

— Допустим, фамилии Тухачевского мы там не найдём. Что вы из этого заключите? Что заговора нет? Это невозможно! Архив неполный, часть переписки могла быть уничтожена, часть шла через секретарей и посредников. Наконец, человек вообще мог фигурировать под псевдонимом или под описанием вроде «московский товарищ».

— Давайте не будем торопиться. Что найдем, то и найдем. И, конечно, все будем перепроверять по другим каналам. Сведения из архива этой лисы Троцкого, даже самые интересные, не должны тут же превращаться в обвинительное заключение!

С этим все согласились. После дела Пятакова спорить с этим было бы особенно нелепо.

Разделив работу, мы договорились, что Москвин будет ежедневно сообщать Кирову только установленные факты, отделяя их от предположений. Судоплатов получил тот же приказ по германской линии, после чего все разошлись: Сергей Миронович вернулся на Пленум, Павел Анатольевич уехал к своим людям, а я вечером собирался впервые нормально посмотреть бумаги Троцкого.

Для архива в здании ЦК освободили кабинет какой-то забытой комиссии. Об этом красноречиво говорила толстая пыль на шкафах. За железной дверью дежурил сотрудник Коминтерна, ещё один часовой, из военнослужащих Пролетарки, стоял в коридоре. Вдоль стены были составлены деревянные ящики, на некоторых еще сохранялись испанские сургучные пломбы.

Материалы поступали несколькими партиями, поэтому первоначального порядка практически не осталось. Переписка лежала рядом со счетами, адресные книжки перемешались с черновиками статей, а между серьёзными политическими записками попадались рецепты, билеты, просьбы купить лекарство и квитанции из прачечных.

Счёт за чистку костюма вызвал у меня невольную усмешку.