— О ком ещё?

— О людях, которые принимают решения, не разбираясь в технике.

— Назовите фамилию хотя бы одного человека.

— Разговор шёл в общем виде.

— Значит, фамилий не было.

— Смысл от этого не менялся.

Я напомнил, что молодыми специалистами называл инженеров, способных наладить выпуск съёмочной и проекционной аппаратуры. Шумяцкий согласился, что речь начиналась с инженеров, но затем я будто бы перешёл к руководству страны и спросил, кто готов поддержать перемены.

— Какие именно перемены?

— Вы говорили, что старые кадры придётся заменять.

— В Госкино?

— Не только.

— Где ещё?

Он снова ушёл от прямого ответа:

— Вы связывали техническую отсталость с людьми, стоящими у власти.

Коробов сверился с первым протоколом.

— Здесь записано: «Брежнев предложил присутствующим поддержать смену руководства». Подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Так я и сказал: «поддержать смену руководства»?

— Не дословно. Но вопрос имел этот смысл.

— Вы опять заменяете мои слова своим толкованием, — сказал я. — Как звучал вопрос?

Шумяцкий потёр ладонью край стола, собираясь с ответом.

— Вы спросили, кто готов поддержать молодых.

— Нет. Я спросил, кто из присутствующих готов отвечать за новые установки, если Наркомтяжпрома даст вам оборудование и валюту. Никто не захотел брать на себя ответственность. В том числе и вы.

— Это было сказано позднее.

— Кто ещё слышал разговор?

Он назвал двух работников Госкино, но оба приехали уже после ужина. Основной спор к тому времени закончился.

— На даче с самого начала находилась Дора Гинзбург, моя секретарша, — сказал я Коробову. — Она сидела за тем же столом и записывала перечень оборудования. Вызовите её. Пусть повторит, о чём шёл разговор.

Следователь отметил фамилию.

— Гинзбург будет допрошена.

— Когда?

— Когда сочтём необходимым.

— Вы проводите очную ставку по разговору, у которого был ещё один свидетель. Почему её здесь нет?

Ответил Шумяцкий:

— Потому что гражданка Гинзбург заинтересована вас выгородить.

— Чем?

Он посмотрел на Коробова, словно разрешение отвечать требовалось получить у него.

— Она была вашей секретаршей. Вы приглашали её на даче не только для работы.

— Это не отвечает на вопрос, слышала она разговор или нет.

— Несколько раз она выходила.

— Ненадолго. Можете допросить других гостей, они подтвердят, что она не отходила от меня ни на шаг.

Коробов вмешался прежде, чем спор перешёл на крик:

— Характер отношений гражданина Брежнева с Гинбург будет установлен отдельно. Продолжайте по существу.

— По существу она слышала весь разговор, — сказал я. — И подтвердит, что речь шла о кинопромышленности. Требую занести моё ходатайство в протокол.

Секретарь записал. Коробов продиктовал:

— «Обвиняемый Брежнев ходатайствует о вызове в качестве свидетеля гражданки Гинзбург Доры Исааковны, присутствовавшей при обсуждаемом разговоре».

— Не «обсуждаемом». Просто при встрече Нового года на даче Шумяцкого.

— Буржуазного Нового года, — проворчал следователь, исправляя формулировку.

После этого он снова обратился к руководителю Госкино:

— Брежнев называл Сталина человеком, не понимающим современной техники?

— Фамилию Сталина он мог не произносить.

— Вопрос был не о фамилии. Такие слова о товарище Сталине звучали?

Шумяцкий помедлил.

— Он говорил о людях, управляющих страной. В обстановке того разговора я понял это именно так.

— Когда поняли: тогда или позднее?

— Тогда возникло такое впечатление. Позднее я убедился, что понял правильно.

— На основании чего?

— На основании последующих событий. Продвижения молодых военных, критики Ворошилова, решений по промышленности.

Тут я не выдержал:

— Получается, мои слова стали антисталинскими задним числом, после того как следствие собрало в одну папку решения по танкам, самолётам и киноплёнке?

— Всё логично. Ваши действия подтвердили смысл сказанного, — ответил Шумяцкий.

Теперь стало ясно, откуда взялась его уверенность. Он не собирался доказывать ни одного моего слова. Ему достаточно было объявить, что понял их политический смысл, а всё случившееся позднее представить подтверждением.

Коробов задал ещё несколько вопросов: кто сидел за столом, когда начался разговор, сколько он продолжался, употреблялись ли слова «Сталин», «Ворошилов», «Политбюро», «смена власти». Шумяцкий признал, что точных фамилий не помнит и о смене власти я прямо не говорил. Однако от главного не отступил: разговор о молодых специалистах он воспринял как предложение поддержать обновление руководства страны.

— Подтверждаете свои прежние показания? — спросил следователь.

— Подтверждаю. С уточнением: дословных выражений я не помню, но политический смысл разговора был именно таким.

Коробов закрыл протокол.

Показания ослабли, но не рассыпались. Из них исчезли слова, прямо приписанные мне, зато осталось толкование свидетеля: я будто бы искал среди присутствующих сторонников смены руководства. Опровергнуть это могла Дора, но её показаний в деле пока не было.

Шумяцкого вывели первым. Проходя мимо, он не посмотрел на меня. Возможно, считал, что сумел удержаться на свидетельском стуле. Возможно, уже понимал, что этот стул ничем его не защитит.

Я ожидал, что после очной ставки Коробов распорядится отвезти меня домой. Вместо этого конвойный снова привёл меня в комнату ожидания. Там стояли стол, две табуретки и графин, а окон не было. За стеной звонили телефоны, хлопали двери, по коридору несколько раз торопливо прошли люди. Следствие продолжало собирать дело без моего участия.

Коробов появился ближе к вечеру с новой папкой. Картон обложки ещё не успел затереться, на верхнем листе стояло сегодняшнее число.

— Получен ответ из Праги, — сказал он.

Я прочёл перевод донесения.

Неизвестный источник сообщал, что советская группа, официально занимавшаяся закупкой оборудования и технической документации, поддерживала связь с представителями русской эмиграции и чехословацкими посредниками. Деньги проходили через те же явки, которыми пользовались люди Коминтерна. Руководителем политической части операции был назван «Л. И. Б.», занимавший положение в Центральном Комитете и обеспечивавший военным сторонникам поддержку внутри партийного аппарата.

Дальше шли настоящие фамилии, адреса предприятий, сумма одного перевода и дата встречи, о которой знали меньше десяти человек.

— Оригинал, — сказал я.

— Перед вами заверенный перевод.

— Покажите оригинал донесения, шифровальный журнал и запись о времени поступления.

— Они запрошены.

— Откуда пришёл перевод?

— По линии иностранного отдела.

— Кто источник?

— Агентурные сведения.

— Тогда у вас пока не донесение, а бумага, которую один сотрудник переписал со слов другого.

Коробов выслушал, не перебивая.

— Вы слишком хорошо знаете, каких документов сейчас нет в деле.

— Потому что последние недели занимался именно такими документами. Настоящие фамилии доказывают только доступ источника к отчётам нашей группы. Всё остальное мог добавить человек, читавший те же бумаги.

— Или источник назвал вашу настоящую роль.

В донесении не повторялась дословно формула из протоколов Булина. Там стояло: «партийное прикрытие военных сторонников». Смысл был похож, но эти слова могли появиться уже здесь, в Москве. Переводчик знал, какое дело ведётся, и подбирал выражения не в пустоте.

— Дайте исходный текст, — потребовал я. — Я хочу видеть, как это написано по-чешски или по-немецки. И кто переводил.

— Проверим.

— До проверки вы не можете соединять его с военными показаниями.

— Могу рассматривать совокупность материалов при выборе меры пресечения.

Вот зачем понадобился не Агранов, а новый следователь. Яков Саулович мог собирать папки, направлять запросы и подталкивать дело. Решение должен был принять человек, чья подпись ещё не была запятнана скандалом с Родосом.