Устинов возглавил наркомат, ведавший оружейными заводами. Когда-то он вместе со мнйо делал тайные фото английских станков и чешских КПП. Теперь у Дмитрия Фёдоровича была собственная приёмная, заместители, директора, которые седели после его звонков, и привычка появляться у меня без предупреждения.

Ванников принял Наркомат боеприпасов. Работа неблагодарная: хороший самолёт показывали на параде, новый танк печатали на первой странице газеты, а ящик снарядов никого не восхищал. Зато без него самолёт и танк превращались в бесполезный хлам. Борис Львович это понимал и умел наладить работу так, что мы не успевали строить склады под боеприпасы, которые приходилось складировать на грунт.

Наркомат танкостроения достался Семёну Гинзбургу. Его заместителем стал Михаил Кошкин.

Еще три года назад новый средний танк, Т-32, пошёл крупной серией. К началу 41 гоад он уже пережил 2 модернизации и выпускался в нескольких подвариантах. Машину доводили Морозов, Котин, Шашмурин и десятки людей, чьи фамилии не попадали в газеты. Она потребовала огромных инвестиций в производство, зато получила наклонную противоснарядную броню, дизель, хорошую пушку и вполне удачную радиостанцию.

Конечно, полностью перевооружить армию мы не успели. В западных округах рядом с Т-32 стояли старые лёгкие танки. Часть Т-26 передали в стрелковые дивизии, часть — переделали в самоходные установки с 76-мм пушкой. Так старое шасси обрело второй смысл, асама идея САУ пошла в военную мысль.

Игнат Новиков так и остался в НИИ стали. Начинал он человеком, через которого можно было незаметно передать письмо Берзину, а стал одним из производственников, без кого новая броня существовала бы только в лабораторных образцах. Игнат по-прежнему смущался в больших кабинетах и среди металлургов чувствовал себя увереннее, чем с членами ЦК.

Костя Грушевой ушёл в военное строительство. К сорок первому он отвечал за укреплённые районы, став моим представителем в организации оборонительных рубежей. Работа оказалась адовая, в старых укрепрайонах не хватало новых пушек, новые не везде успели сомкнуться в единую линию. Но там, где ещё недавно на карте стояли пустые кружки, теперь росли доты, командные пункты, склады и скрытые линии связи. Работал он в тесном контакте со Стариновым, оказавшимся настоящим фанатиком минно-взрывных заграждений.

Авиация менялась быстрее армии и медленнее, чем нам хотелось.

И-17, едва не убивший Чкалова на первых испытаниях, стал основным скоростным истребителем. От той капризной машины остались название и общий силуэт. Другими стали двигатель, радиатор, топливная система и сама культура производства. Пережив модернизацию, получив пушечное вооружение и новый мотор Климова мощностью 1540 л. с., он уверено держал паритет со всемиистребителями вероятного противника.

Чкалов совершил свой исторический перелет на остров Удд, затем — через Северный Полюс в Америку, продолжал испытывать самолёты, хотя его по-прежнему трудно было удерживать от лихачества. После каждой аварии он клялся летать по программе, но после удачного вылета забывал клятву.

На И-17 мы не останавливались. Раннее появление «двойной звезды» Швецова позволило создать новый тип самолета: истребитель–бомбардировщик. ИБ-21 создавался как машина, способная и вести воздушный бой, и нести бомбы. Сделал его Поликарпов. Самолет вооружался 2-мяорудиями калибра 25 мм и мог наносить бомбовые удары с пикирования, сбрасывая до 600 кг бомб.

Ударная авиация тоже резко усилилась. Однодвигательный пикировщик-штурмовик ПБ-2 конструкции Сухого предназначался для точных ударов по батареям, переправам и танкам. Основу фронтовой бомбардировочнйо авиации составляли самолеты Архангельского Ар-2, улучшенная пикирующая версия СБ. Ему на смену уже шел двухмоторный фронтовой бомбардировщик Туполева, аналог Ту-2. Эта машина брала больший груз и должна была работать по станциям, штабам и тыловым колоннам. Дальние Ер-2 с дизелями могли уходить далеко за линию фронта.

Бомбардировщик Яковлева не получился. К счастью, разведывательная версия этого самолета оказалась вполне пригодной. Уже три года производился и многоцелевой поликарповский ВИТ, вооруженный 2-мя 25-мм пушками и огромным спектром дополнительного навесного вооружения.

Несколько специально оборудованных полков осваивали управляемые бомбы.

Бекаури и Шорин всё-таки довели радиоуправление до состояния, когда оно перестало быть цирковым номером для комиссии. Оружие оставалось сложным, дорогим и зависело от погоды, помех и подготовки расчёта. Зато на испытаниях бомба уже попадала не «примерно в район цели», а в отдельное заводское здание или мостовой пролёт.

Особой моей гордостью были радиолокационные станции. Тяжёлые комплексы РУС для обороны крупных городов ставили на железнодорожные платформы: так их было проще перебрасывать, снабжать энергией и ремонтировать. Более лёгкие полевые станции Редут передавали сведения в штабы воздушных армий и на пункты наведения истребителей. Радиолокатор пока не видел всей картины и не заменял наблюдателей. Но он видел ночью и за облаками — уже одно это стоило затраченных сил.

С радиостанциями дело тоже сдвинулось в правильном направлении. Булганин очень помог с развертыванием массового производства и элементной базы, и теперь мы смогли обеспечить радио огромную, быстро увеличивающуюся армию.

То же самое происходило с грузовиками, тягачами и ремонтными средствами. Работы Грачёва по полному приводу, американские мосты, коробки передач и технология шарниров наконец сложились в серийные машины. Они не выглядели особо грозно на парадах, зато уверенно тащили пушки, горючее и мастерские там, где обычная полуторка садилась на мосты.

В медицине тоже были существенные подвижки. Ермольева добилась производства пенициллина. Технология была несовершенной, объемы — скромными, новое вещество шло на вес золота. Запасов не хватило бы на большую войну, но существовали штаммы, оборудование и подготовленные люди. Раненый мог умереть от пули или осколка, однако заражение перестало быть неизбежным приговором. Среди всех наших побед эту я считал одной из самых дорогих.

Сильно изменились органы безопасности. НКВД разделили. Внутренние дела принял Евдокимов, государственную безопасность выделили в отдельный наркомат. Берзин вернулся из Испании и возглавил НКГБ. Несомненно, это был самый компетентный начальник спецслужб за всю историю СССР.

Киров стал ответственным секретарём ЦК по кадрам. Спасённая когда-то жизнь изменила страну сильнее многих постановлений. Сергей Миронович помнил, как легко человека можно объявить врагом по доносу, и жестко контролировал эту сферу, не позволяя «органам» слишком уж разгуляться.

Большого террора в том виде, который я помнил, не случилось. Страна не избежала ни процессов, ни приговоров, ни расстрелов. Я не мог назвать её безопасной. но армия, заводы и конструкторские бюро не лишились за два года тысяч специалистов только потому, что следователю требовалось закрыть план. Косиор, Шверник, Куйбышев остались живы. Впрочем, проворовавшихся и проваливших дело руководителей снимали без жалости.

Но кадровые решения всё чаще принимались взвешенно и грамотно.

Ленинградом теперь руководил Жданов, в Москве остался Бочаров. Каганович сохранил свое место: Лазарь Моисеевич пережил перестройку наркоматов, несколько крупных провалов и бесконечные аппаратные схватки. Одного он добиться не сумел: его брата Михаила из ссылки не вернули. Каждый раз, когда этот вопрос возникал, Сталин откладывал решение. Со временем стало ясно, что откладывает навсегда.

Хрущёву повезло меньше. Его отправили поднимать целинные земли, дали людей, технику и полномочия. Он обещал чудо, рисовал победные цифры, давил несогласных. За отчётами скрывались сорванные посевы, брошенные машины, огромные потери и земляные бури. В сороковом его расстреляли. Официально — за вредительство и сознательный обман государства. Я знал, что настоящей причиной была не одна погибшая целина. Никита слишком долго строил карьеру на умении угадывать настроение начальства и перекладывать вину на других. Однажды он угадывать перестал.