— Ты давай тут Ваньку не валяй, — подался вперед Валдис. — Про тебя все уже известно и все документы собраны в отдельной папочке. Так что отпираться бессмысленно.

— Ты кровь для себя добывал? — внезапно спросил Иван Павлович.

Валдис недовольно глянул на доктора, но ничего не сказал.

— Из-за своей болезни. Верно?

Щербатый нахмурился.

— Ты болеешь, ведь так? — продолжал наседать доктор. — Это все из-за нее, из-за болезни. Если бы не она, то и не связывался со всем этим. Ты ведь вор, а не маньяк. Но ведь полез во все это. Значит кровь нужна была. Болезнь…

— Верно, — сипло ответил тот. — Болит всё. Кости болят, суставы. Живот. Голова.

— Иван Павлович, — мягко позвал Валдис. — Ты же понимаешь, что он сейчас начнет тут нам на жалость давить…

Иван Павлович подал знак, желая продолжить допрос. Он присел на корточки перед Щербатым, заглянул тому в глаза. Тот отвёл взгляд, уставился в стену.

— И что ты с ней делал? — спросил Петров. — Ты её пил?

Щербатый помедлил, потом кивнул — едва заметно, словно нехотя.

— Вот ведь вурдалак! — не выдержал Валдис. Иван Павлович вновь подал знак — не мешайте.

— Говорите, — обратился доктор к задержанному.

— Пил, — прошептал Щербатый. — Сырую. Сразу после того, как… после того, как забирал. Она ещё тёплая была. Так легче.

— Легче?

— Да. Боль уходила. На несколько дней. Потом опять начиналась.

Иван Павлович почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, липкое. Отвращение. Оно подкатывало к горлу, сжимало желудок, заставляло пальцы сжиматься в кулаки. Он смотрел на этого человека — худого, бледного, дрожащего, с синеватыми венами, просвечивающими сквозь кожу, — и видел перед собой не просто убийцу. Он видел нечто, что перестало быть человеком.

Щербатый поднял голову, встретился с ним взглядом. В его глазах не было страха. Только усталость и какая-то странная, почти детская обида.

«Этот человек не осознаёт, что он сделал. Он не чувствует вины, — осознал вдруг доктор. — Он не понимает, что убийство — это преступление. Психическое расстройство. Есть явное психическое расстройство. Только вот откуда он…».

— А откуда ты узнал, что надо пить кровь? — спросил Иван Павлович. — Тебе кто-то подсказал?

Щербатый замер. Его лицо, и без того бледное, стало ещё более серым. Он опустил голову, уставился в пол, и Петров понял — этот вопрос попал в цель. Верно, такой вряд ли сам смог додуматься до этого. Значит подсказали. А значит за ним стоит еще кто-то.

— Никто, — ответил Вартузин глухо. — Сам додумался.

— Неправда, — жёстко сказал Иван Павлович. — Ты вор, а не врач. Ты не мог сам додуматься до того, что сырая кровь может облегчить симптомы болезни. Кто тебя научил?

Щербатый молчал. Он сжал зубы так, что желваки заходили под тонкой, бледной кожей. Пальцы его дрожали сильнее — не от болезни, от напряжения.

— Вартузин, — вмешался Валдис, подходя ближе. — Ты слышал вопрос. Отвечай.

— Нечего отвечать, — прохрипел Щербатый. — Я сам. Сам всё.

— Ты врёшь, — сказал Иван Павлович. — Ты не мог сам. Кто-то подсказал тебе про кровь. Кто-то научил тебя, как правильно её забирать, как хранить. Кто-то, кто знает медицину.

Щербатый поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — то ли страх, то ли обречённость. Он посмотрел на Петрова долгим, тяжёлым взглядом.

— Ничего я вам больше не скажу. Хоть убейте.

— Насчет убить это ты угадал, светит тебе, Вартузин, расстрел за твои отвратительные дела, — усмехнулся Валдис. — А вот помощь следствию возможно поможет тебе, смягчит приговор. Подумай.

— Думать не о чем, — отрезал Щербатый. — Я всё сказал.

Он замолчал, уставился в стену, и на его лице застыло такое выражение, которое Петров уже видел у безнадёжных больных — когда человек решил, что говорить бесполезно, и закрылся в себе.

Валдис покачал головой, взял Ивана Павловича за локоть.

— Пойдём, — сказал он тихо. — Сейчас от него ничего не добьёшься. Пусть посидит, остынет.

Они вышли из камеры. Валдис щёлкнул замком, кивнул дежурному:

— Глаз с него не спускать. Понял?

— Так точно, — ответил милиционер.

Они прошли в дежурку, сели за стол. Валдис закурил, выпустил дым в потолок.

— Ну, Иван Палыч, — сказал он задумчиво. — Что думаешь?

— Думаю, что он не один, — ответил доктор. — Кто-то стоит за ним. Кто-то, кто знает медицину. Кто-то, кто научил его забирать кровь, вводить её, искать людей с гетерохромией. Да ты и сам это понял.

— Понял, — вздохнул Валдис. — И кто же?

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович. — Но хочу это узнать.

Два следующих дня ничего не дали. Щербатый молчал как рыба и больше ни про кровь, ни про свое криминальное прошлое не говорил, замкнувшись в себе. Понимая, что терять время не имеет смысла, Иван Павлович вернулся в Москву. В квартире было тихо, только где-то в соседней комнате посапывала Лилия, и слышно было, как Анна Львовна ворочается во сне. Он разделся, не зажигая света, лёг на диван и долго смотрел в потолок, думая о Щербатом, о его больных глазах, о его страшном признании.

Утром он проснулся поздно. Анна Львовна уже ушла на работу, Галя гуляла с Лилией во дворе. На столе стояла записка: «Ваня, завтрак на плите. Я люблю тебя. Анна».

Он выпил чаю, съел кашу и почувствовал, что силы понемногу возвращаются. Мысли о Щербатом не отпускали, но он заставил себя думать о другом. О Рыбакове, например. Через несколько дней должны были быть готовы результаты анализов, и он хотел лично сообщить старику, что лечение идёт по плану. Он взял «Минерву» и покатил в Подмосковье.

Усадьба Рыбакова. Солнце уже поднялось высоко, и весенний сад был залит светом, но на душе у Петрова почему-то стало тревожно. Машина остановилась у крыльца, и он вышел, оглядываясь.

Из дома никто не вышел, никто не открыл дверь, хотя Иван Павлович позвонил предварительно и сообщил хозяину о своем прибытии. Он постучал — тихо, потом громче.

— Антон Антонович! Это я, Петров!

Дверь открылась, но не сразу. На пороге стоял Рыбаков — бледный, с запавшими глазами, но с каким-то странным, почти вызывающим выражением лица. Он опирался на трость, и доктор заметил, что руки старика дрожат.

— Иван Павлович, — сказал Рыбаков, не приглашая войти. — Вы зачем?

Петров удивился.

— Как зачем? Я же звонил… Хотел узнать, как вы себя чувствуете. Анализы скоро будут готовы, я думал обсудить лечение…

— Не надо, — перебил Рыбаков, и голос его прозвучал резко, даже грубо. — Не надо, Иван Павлович. Я больше не нуждаюсь в вашей помощи.

Петров опешил.

— Антон Антонович, что вы такое говорите? У вас же язва. Лечение нельзя бросать, это может быть опасно. Если вы перестали принимать лекарства…

— Я не перестал, — перебил Рыбаков, и в его голосе послышалось что-то странное — почти торжество. — Я нашёл другой способ. Более эффективный. Так что благодарю вас за заботу, но я справлюсь сам.

— Другой способ? — переспросил Иван Павлович. — Какой?

Рыбаков помедлил. Потом криво усмехнулся.

— Это не важно. Важно, что он работает. Мне стало лучше, Иван Павлович. Гораздо лучше. Так что не беспокойтесь.

— Но я должен знать, — настаивал Петров. — Если вы принимаете что-то, что может навредить…

— Не навредит, — жёстко отрезал Рыбаков. — Не беспокойтесь. И извините, что побеспокоил вас раньше. Это была ошибка.

Он сделал шаг назад, давая понять, что разговор окончен. Петров стоял на крыльце, глядя на старика, и не верил своим глазам. Тот самый человек, который неделю назад умолял его о помощи, привлек даже ради этого самого Семашко, сейчас смотрел на него с холодной, почти враждебной отстранённостью.

— Ну, хорошо… Как вам будет угодно, Антон Антонович, — сказал Петров тихо, — если что-то случится, вы знаете, где меня найти.

— Не случится, — ответил Рыбаков. — До свидания, Иван Павлович.

Дверь закрылась. Петров постоял на крыльце, абсолютно сбитый с толку таким странным поведением старика. Что-то было не так. Рыбаков изменился за несколько дней. И это изменение пугало его больше, чем его болезнь.