Иван Павлович молчал ещё несколько секунд, чувствуя, как в груди борются, сталкиваясь друг с другом, ярость и ледяной, липкий страх. Наконец он заговорил — тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Вы играете со мной. Красиво говорите, цитируете классику, философствуете о жертвах во имя прогресса… А сами прекрасно знаете, что вы — обыкновенный убийца. Хладнокровный, расчётливый убийца детей.

Улыбка на лице Садовника не дрогнула, но глаза его — те самые, разного цвета, — вдруг похолодели, утратив всякую театральность.

— Возможно, — произнёс он с прежним спокойствием. — Но сейчас, Иван Павлович, вопрос не в том, кто я. Вопрос в том, что будет с вашей семьёй в следующие несколько часов.

Он сделал короткую паузу, будто давая доктору проникнуться весом этих слов.

— Полагаю, ваши доблестные друзья — там, в темноте партера, — уже готовят план моего ареста. Может быть, прямо сейчас, за кулисами, ждут чекисты с револьверами. Может быть, весь театр оцеплен, а мне просто не позволят выйти со сцены живым. Я угадал?

Иван Павлович промолчал, и это молчание было красноречивее любого ответа.

— Так вот, — Садовник понизил голос почти до шёпота, и от этой перемены — от того, как мгновенно слетела с него светская лёгкость, обнажив нечто ледяное и безжалостное, — доктору стало по-настоящему страшно. — Слушайте меня внимательно, потому что повторять я не стану. Если меня задержат — хоть сейчас, хоть через час, хоть после спектакля, — ваша жена и дочь умрут. Не сразу, разумеется. В течение суток. У меня есть люди, доктор. Верные люди, которые получили чёткие инструкции на этот счёт задолго до сегодняшнего вечера. Если я не подам условленный сигнал к полуночи — они выполнят приказ. И поверьте, они не станут разбираться, поймали меня живым или мёртвым. Для них не будет разницы.

— Вы блефуете, — прошептал Иван Павлович, хотя внутри у него всё оборвалось.

— Проверьте, — коротко, почти равнодушно отозвался Садовник. — Проверьте, доктор, если хотите рискнуть. Я даже не стану вас отговаривать. Только помните — если проиграете это пари, обратной дороги уже не будет. И вам придётся жить с этим знанием до конца своих дней.

Он выпрямился, снова обретая ту же театральную осанку, ту же безмятежность, что и минуту назад, — будто и не было этого короткого, страшного признания.

— А теперь, — произнёс он уже громче, снова обращаясь к притихшему, взволнованному залу, — предлагаю вернуться к нашему прекрасному спектаклю. Не находите, что публика заждалась развязки?

По толпе пробежались жидковатые хлопки.

— Вы заблуждаетесь, — тихо произнёс Иван Павлович, — если думаете, что я пойду у вас на поводу. Что буду стоять здесь, кланяться вместе с вами перед этой публикой, пока вы играете со мной, как кошка с мышью.

Садовник чуть склонил голову, с любопытством разглядывая доктора — казалось, ответ его забавлял, а не пугал.

— И что же вы намерены делать, Иван Павлович? Устроите сцену? Броситесь на меня с кулаками, при всех?

— Вы любите драму, — Петров говорил теперь совсем тихо, почти шёпотом, но каждое слово его звучало отчётливо, будто выточенное изо льда. — Вы ведь для того всё это и затеяли — сцена, зрители, монолог… Хотите драму на глазах у толпы?

Он медленно, не сводя глаз с лица Садовника, сунул руку за пазуху пальто.

— Что ж. Будет вам драма.

В следующее мгновение в его руке блеснул револьвер — тот самый, что дал ему Шлоссер ещё в машине, — и не успел Садовник даже переменить выражение лица, как грянул выстрел.

Звук разорвал тишину зала, будто удар грома, — оглушительный, невозможный здесь, среди бархата кулис и позолоты лож. Садовник покачнулся, на белоснежной манишке его сценического костюма стремительно расползлось тёмное пятно, и он медленно, будто в замедленной, кошмарной пантомиме, осел на пол сцены, среди декораций фамусовской гостиной.

Долю секунды в зале царила абсолютная, звенящая тишина.

А потом шестьсот человек закричали разом.

Больничный коридор Первой Градской тонул в полумраке, лишь одна тусклая лампа под потолком роняла жёлтый, дрожащий свет на выцветшие стены да длинный ряд деревянных скамеек, где сейчас, привалившись друг к другу плечами, сидели Иван Павлович и Валдис.

Прошло уже несколько часов с того выстрела на сцене, но руки у доктора всё ещё подрагивали — едва заметно, но подрагивали, — стоило ему вспомнить, как медленно, будто в дурном сне, оседал на пол Садовник среди декораций фамусовской гостиной, как расползалось тёмное пятно по белоснежной манишке.

— Ну ты и даёшь, Иван Павлович, — Валдис покачал головой, и, несмотря на усталость, в глазах чекиста плясали смешинки. — Это ж надо было додуматься — прямо на сцене, при полном зале, из револьвера! Мне потом Дзержинский битый час выговаривал, что мы, дескать, всю секретность операции псу под хвост пустили. А я ему — да какая уж тут секретность, Феликс Эдмундович, когда сам виновник торжества раскланивается перед зрителями да монологи о философии произносит!

— Ну я же не убил его, — Петров устало потёр переносицу, — а только ранил. Целился ведь в плечо, не в сердце. Мне же нужно было, чтобы он говорил, а не молчал в земле сырой. Считается, задержание преступника.

— Да уж, филигранная работа, — хмыкнул Валдис. — Хотя признаюсь честно — когда услышал выстрел, у меня сердце в пятки ушло. Думал, всё, конец операции, конец всем нашим надеждам найти Аню с Лилечкой.

Он вздохнул, откинувшись на спинку скамьи.

— Что там в зале-то творилось потом — сам знаешь, видел. Паника, крик, дамы в обморок падают, кто-то к выходу ломится, давка настоящая началась. Хорошо ещё, что Алешин с Шлоссером быстро сориентировались — стали кричать, что это, мол, часть эксперимента, новый приём режиссёрский, конструктивизм, будь он неладен, — кое-как народ и утихомирили, хоть и не сразу. Молодцы, ловко придумали! А уж когда мы его самого, раненого, со сцены сволокли — тут уж, конечно, никакого сомнения ни у кого не осталось, что дело нешуточное.

— Немирович-Данченко, наверное, до конца дней меня проклинать будет, — невесело усмехнулся Петров. — Спектакль сорвал, премьеру испортил.

— Да плевать на премьеру, — отмахнулся Валдис. — Тут дело поважнее премьер решается. Ты мне лучше скажи — как он там, этот твой пациент драгоценный? Ты ж его сам оперировал, сам пулю доставал.

— Пулю достал, — кивнул Петров. — Прошла удачно, если можно так сказать про пулевое ранение, — не задела ни лёгкое, ни крупных сосудов, только мышцу плеча повредила да ключицу зацепила. Крови потерял много, конечно, но жить будет. Должен выжить.

— Значит, сказать ему что-нибудь сможешь, — Валдис многозначительно посмотрел на друга. — Заставить сказать, я имею в виду.

Иван Павлович промолчал, глядя куда-то в пустоту коридора остановившимся, тяжёлым взглядом. Он и сам не знал, что будет делать, когда — если — Садовник очнётся и заговорит. Умолять? Угрожать? Снова хвататься за оружие, как несколько часов назад на сцене?

Тишину коридора вдруг нарушили быстрые, лёгкие шаги — из палаты, дверь в которую находилась в самом конце коридора, под охраной двух хмурых чекистов с револьверами на поясе, вышла медсестра. Молодая, бледная от усталости, с сбившейся набок косынкой, она торопливо направилась к скамейке, где сидели доктор и Валдис.

— Иван Павлович, — произнесла она, и голос её прозвучал взволнованно, — пациент очнулся.

— Давай попроведуем нашего театрала, — улыбнулся Валдис. — Тем более, что поговорить есть о чем.

Палата, куда зашли Иван Павлович и Валдис, была маленькой, одноместной — отдельной, как и полагалось особо важному арестанту под усиленной охраной. На узкой больничной койке, с забинтованным плечом и бледным, но уже осмысленным лицом, лежал Садовник.

Без грима, без сценического костюма, в простой больничной рубахе он выглядел совсем иначе, чем на сцене несколько часов назад, — обычным человеком лет сорока пяти, худощавым, с породистыми чертами лица и тем же холодным, изучающим взглядом разноцветных глаз, что и прежде.