— Черт бы их… — Шлоссер вытащил револьвер. — Пугану?

— Давай уж обратно в машину! Глянем, что там?

У старой березы Максим снизил скорость… Громко чихнул мотор! Потом еще раз…

Что-то просвистело над самым ухом Валдиса.

— Черт! В нас стреляют, что ли? Гони!

Поздно!

Пуля пробила переднее колесо. Впрочем, метров с десяток еще прокатили… Выскочив, чекисты укрылись за машиной, выстрелами распугивая собак.

— Вот же гадины, — вытащив маузер, сквозь зубы выругался Иванов. — Чертовы кабысдохи! На колбасу бы вас всех… или на пирожки.

— Не любите вы животный мир, уважаемый коллега! Ну, что, берем гада?

— Берем! Прикрой…

Валдис приподнялся… и бросился к забору, петляя, как заяц. Собаки побежали следом, и Максим, не терзаясь совестью, тут же пристрелил вожака. Жалобно скуля, стая поджала хвосты и больше уже не наглела.

Зато наглел укрывшийся в брошенной избе Ящер: палил через окна, не переставая! И когда только успевал перезаряжать?

— Ямщиков, сдавайся! — выстрелив в воздух, громко закричал Иванов. — Дом окружен, деться тебе некуда! Выходи с поднятыми руками!

— Да пошли вы!

Пуля отщепила кусок забора, щепками расцарапав чекисту щеку.

— Что, суки легавые? Страшно? — еще раз выстрелив, глумливо захохотал Ящер. — Я вас еще у «керосинки» срисовал!

«Легавые»… Это слово было в ходу у преступников еще с дореволюционных времен. Именно тогда, с 1866 года, сыщики, при действии в статском платье, носили специальные жетоны за отворотами пиджаков. Крепившая жетон закрутка снаружи маскировалась каким-нибудь значком, чаще всего — охотником или идущей по следу легавой собакой, которую, впрочем, еще надо было заслужить. Отсюда и кличка, возобновившаяся уже в конце 20-х, когда эмблемой Московского уголовного сыска (МУС — «мусор») опять стала легавая.

— Ямщиков, не дури! Сдавайся!

— А ты попробуй, возьми!

— Возьмем, не сомневайся!

Тем временем, Шлоссер уже заходил с другой стороны дома…

Снова выстрел… И тишина…

Ага-а…

Ловко перемахнув через забор, Валдис укрылся в кустах у самого дома. Немного выждал…

В оконном проеме мелькнула чья-то тень…

— Не стреляй, Валдис! Это я.

— Максим? А Ямщиков где?

— Похоже, оврагом ушел. Тут через подвал проход вырыт.

— Эх… знать бы!

— И что, вы вот так просто упустили Ямщикова? — Иван Павлович вытянул ноги и посмотрел на приятеля. — Тогда не понимаю, чего ты такой радостный?

Друзья вновь встретились, все на той же скамейке под акациями в саду Эрмитаж, и ели пирожки с капустой — обедали.

— Ага, как же, дадим мы ему уйти! — расхохотался Валдис. — А Филимон Кондратьич на что? Он со своими людьми Ящера в овраге и встретил!

— Та-ак… — доктор потер переносицу и хмыкнул. — Значит вы Ямщикова, как добычу, загнали…

— А Метелкин — встречал! Я ж говорю — Филимон Кондратьевич кругом все шкеры знает. Недаром столько лет приставом отслужил.

— Ну? И что Ящер?

— Раскололся, — Иванов горделиво передернул плечами. — Это он на Зайцева «торпеду» направил. Считай — он убил. Из мести. Зайцев его с марафетом кинул, вот он и… Обещал убить — и слово свое исполнил.

— А не врет? — недоверчиво прищурился доктор. — Может, его кто-то попросил убить… или приказал…

— Не думаю, чтоб врал! Это марафетчик-то? Мы ж его прижали… пообещали… И, кстати, обещание свое выполнили. Так что, не думаю, чтоб соврал. К чему? Ящеру уже на себя все равно…

Такие вот были дела. Снова пустой номер. Из хорошего — того гетерохромного парня, опера из Бутырки Игната Алешина, Иванов все же перетащил в ЧК, пока что на должность младшего оперативного сотрудника. Что же касается поисков кровавого «хозяина», то… То и тут имелись кое-какие мысли.

— Покойный Зайцев… — вытащил очередной пирожок Иван Павлович. — Надо его окружение проверить, друзей… Говоришь, обыск ничего не дал?

— Да нет, — Валдис посмотрел в небо. — Дождь, наверное, будет… А я зонта не взял. Маша заругается…

— А?

— Дождь, говорю, будет! Вон, тучи-то…

— Да я про Зайцева! Про обыск.

— Пироги какие-то соленые нынче… Да ничего там конкретного не нашли, — отмахнулся чекист. — Того, что могло бы помочь установить связи. Ни фотографического альбома, ни писем. Ничего! Одни книжки… кстати, многие — на польском языке. На прежней своей работе, в Первой Градской, Зайцев ни с кем особо не общался, не дружил.

Доктор вскинул глаза:

— А как он вообще туда попал? С улицы — и сразу в Первую Градскую? Престижная клиника. Не так-то это просто, даже — в аптечный отдел.

— Думаешь, кто-то помог, устроил? — насторожился Валдис.

— Не обязательно, — Иван Павлович повел плечом. — Понимаешь, Зайцев ведь был не просто аптекарь, а провизор! И заметь — хороший. Иначе б в Первую Градскую не попал… Там руководство само выбирало, из лучших выпускников… Кстати, курсы провизоров далеко не при каждом университете имелись. Кроме военно-медицинской академии, еще Московский университет, Казанский, Киевский, Харьковский, Дерптский, Варшавский… Говоришь, книжки на польском языке?

— Ну да — Сенкевич, — покивал чекист. — Только Варшавский университет сложно будет проверить. Отношения с Польшей у нас сейчас, сам знаешь, какие.

— Да уж, да уж…

Уже несколько месяцев шла советско-польская война, в ходе которой поляки еще в мае захватили Житомир и Киев. Красная Армия противодействовала им, как могла, но, пока получалось не очень. Впрочем, командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский все же не отставлял надежды вернуть все захваченные территории и взять Варшаву! Надеялся на пролетарский интернационализм и помощь польских рабочих. Просчитался…

— Помочь с Варшавой шефа попросим! — неожиданно улыбнулся Валдис. — Связей у него там хватает. А что, провизоры — такой вот штучный товар? Я думал, любой может.

— Да прям таки, любой!

Чтобы получить звание провизора, нужно было сначала прослужить не менее трех лет в должности помощника аптекаря, а потом еще прослушать курс лекций в университете, включавший в себя как общеобразовательные предметы — математика, физика, минералогия, ботаника, латынь и иностранные языки), так и профильные фармацевтические дисциплины: фармакологию, токсикологию, рецептуру и прочее.

— А так же еще товароведение, политэкономия и фармацевтическое законодательство! — закончил доктор. — Затем нужно сдать очень непростой экзамен. А ты говоришь!

Прочитав составленный приятелями запрос, Феликс Эдмундович глубокомысленно кивнул и полез в портсигар за сигаретой:

— Товарищ Тухачевский клянется взять Варшаву к осени. Но, мы не можем столько ждать. Пока нет больше обескровленных трупов?

— Нет, — мотнув головой, прищурился Валдис. — Но, их прячут. Мы можем и не знать…

— Ищите! — Дзержинский недобро прищурился и пригладил бородку. — И помните — сроки идут! А насчет Варшавы… Постараюсь устроить. А вы пока отрабатывайте и другие версии. Надеюсь, они у вас есть.

Версии, конечно, имелись. Иванов и Шлоссер взялись за связи покойного Лосева, Иван Павлович же составлял список больных малокровией и прочих язвенников. Нужно было проверить всех.

Финансовый отчет, наконец, был сдан, и доктор сразу почувствовал себя лучше. Даже взял билеты в Малый Художественный театр! Как раз на работе, в профкоме, распространяли, вот Иван Палыч и взял два — на себя и на супругу. Хотел на «Вишневый сад», но тот шел в воскресенье, а в воскресенье был законный выходной у нянечки, Гали. Этот день девушка обычно проводила в Звенигородской коммуне для беспризорных, где ее всегда с радостью ждали. И на кого было оставить Лилечку?

Поэтому доктор взял, что осталось — на пятницу, и даже — премьеру, комическую оперетту «Дочь мадам Анго», с некоей Элизой Пятаковой в главной роли. Эту актрису Иван Павлович не знал, зато, как и любой интеллигентный человек, хорошо знал режиссера — Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Не лично, конечно…