«Минерва» вылетела на шоссе, взметнув облако придорожной пыли, и Пётров, не сбавляя скорости, погнал машину в сторону Москвы — так, как не гонял ещё никогда в жизни.
Дорога через Мытищи растянулась, казалось, на целую вечность.
Мимо мелькали дачные посёлки, платформы, редкие подводы, испуганно шарахавшиеся от ревущего автомобиля — а Иван Павлович гнал и гнал, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев, и мысли его метались, обгоняя саму машину.
«Ерунда, — уговаривал он себя, стиснув зубы. — Ерунда же, право слово.»
Но тут же, будто издеваясь над этими вымученными уговорами, память снова и снова подсовывала ему ту самую программку — карандашные строчки чужой руки, острые, с наклоном влево. «Для сада…»
«Да и что с того, — снова цеплялся он за соломинку, — что с того, если и знают мой адрес? Мало ли, кто где работает — не тайна за семью печатями! Может, случайно где услышали, обмолвился кто…»
Но следом, неумолимо, всплывало другое — тот вечер, стук в дверь, добродушное лицо Кузьмина на пороге. «Вы почему не пришли на повторный осмотр? Я ждал вас ещё вчера!» И потом — как он склонился над колыбелью, провёл пальцем по нежной коже детской ручки, будто бы проверяя место прививки. А глаза — глаза-то, вспоминал теперь доктор с ужасающей ясностью, — глаза у старика тогда были совсем не такие, как обычно. Что-то было в них — не то расчётливость, не то алчность, спрятанная под маской заботливого участия. И сам Кузьмин потом обмолвился, торопясь: «Еще по одному адресу надо сегодня успеть». По какому адресу? К кому спешил старый педиатр в тот поздний вечер?
«Не может быть, — Иван Павлович судорожно замотал головой, будто отгоняя наваждение, хотя руки его при этом крепче вцепились в руль. — Не может быть, чтобы Кузьмин… Он же врач! Столько лет прививки детям делает, весь квартал его знает, уважают… Нет, не может быть!»
Но что, если может? Что, если именно так, через таких вот уважаемых, всеми знаемых участковых докторов, и добывались сведения о редких, особенных детях — тех, у кого от рождения два разных глаза? Кто ещё, как не педиатр, обходящий все дома подряд с прививками да осмотрами, мог бы знать наверняка, у кого из младенцев какая аномалия?
— Иван Палыч! — донёсся сквозь рёв мотора встревоженный голос Шлоссера. — Да ты полегче на повороте-то, перевернёмся!
Петров едва расслышал его — машину и вправду занесло на повороте, взвизгнули шины, «Минерва» опасно вильнула, чуть не соскользнув в придорожную канаву, но вырулила, выровнялась и понеслась дальше, к городу, туда, где показались уже первые окраинные заводские трубы.
«Только бы дома, — билась в голове доктора одна-единственная, отчаянная мысль, заглушая все остальные. — Только бы Аннушка с Лилечкой были дома, живы, здоровы, и пусть я потом сам над собой посмеюсь за эту панику, пусть Валдис дразнит меня трусом и паникёром, только бы…»
Впереди уже показались первые московские заставы. Иван Павлович до отказа выжал акселератор, и старенькая, но верная «Минерва», взревев мотором, рванулась вперёд, будто и она чувствовала — счёт идёт на минуты.
«Минерва» с визгом затормозила у самого подъезда, едва не задев угол дома. Иван Павлович выскочил из машины прежде, чем она окончательно остановилась, и бросился к парадному, перепрыгивая через ступеньки.
Дверь квартиры была приоткрыта.
Не взломана, не распахнута настежь — просто приоткрыта, на узкую щель, будто кто-то второпях забыл прикрыть её плотнее. И эта деталь, самая незначительная на первый взгляд, отчего-то напугала доктора сильнее, чем если бы дверь висела на одной петле.
— Аннушка! — крикнул он, толкая дверь и врываясь в прихожую. — Аня!
Тишина.
Не та привычная, домашняя тишина, какая бывает, когда все спят или вышли ненадолго. Другая — плотная, вязкая, будто самый воздух в квартире загустел и не пропускал звука. Нехорошая… Такая тишина, какую Иван Павлович уже слышал однажды — в морге, склонившись над столом с очередной жертвой.
— Аня! Галя! — он метнулся в гостиную, и то, что открылось его взгляду, заставило сердце оборваться и упасть куда-то вниз.
Стул у стола был опрокинут, валялся на боку, одна ножка треснула. На полу, у самого края ковра, белели осколки разбитой чашки — той самой, из которой Анна Львовна пила по утрам чай, с синим ободком и трещинкой на ручке. Чай, судя по бурому пятну, впитавшемуся в ковёр, так и не был допит.
— Аня!!! — уже не крикнул, а хрипло, почти по-звериному взвыл Пётров, бросаясь в спальню.
Колыбель стояла пустой.
Одеяльце — то самое, в мелкий синий цветочек, которое сама Анна Львовна вышивала долгими зимними вечерами, — было брошено на пол, скомкано, будто сорвано впопыхах. Ни Лилии, ни жены, ни Гали нигде не было — ни в спальне, ни на кухне, ни в кладовой, куда доктор заглянул с безумной, отчаянной надеждой.
Он обошёл всю квартиру заново — уже медленнее, будто во сне, натыкаясь на мебель, зовя охрипшим голосом, который сам себе казался чужим, доносящимся будто издалека. Никто не откликался. Комнаты одна за другой оставались такими же немыми, такими же страшно опустевшими, как и первая.
Иван Павлович остановился посреди гостиной, машинально сжимая в руке скомканное детское одеяльце, и несколько долгих секунд стоял совершенно неподвижно, не в силах ни двинуться, ни заговорить — только сердце колотилось где-то в горле, готовое, кажется, вот-вот разорваться.
Потом что-то в нём — та самая часть, что годами приучалась не поддаваться панике, а работать, наблюдать, анализировать, даже когда весь мир рушится, — вдруг взяла верх.
Врач. Он врач. Он умеет видеть то, чего не видят другие. Поэтому взять себя в руки, успокоиться. И искать. Искать. Искать.
Петров медленно, будто со стороны наблюдая за собственными движениями, опустился на корточки у опрокинутого стула. Ковёр под ним был смят, сбит в складки — не просто оступились, а тащили, волокли, упирались каблуками. Вот здесь, у самой ножки буфета, — глубокая борозда.
Он поднялся, шагнул к двери. У самого косяка, на уровне плеча, разглядел свежую царапину. Неглубокую, дерево было ободрано совсем недавно.
На полу, у самого порога, блеснуло что-то маленькое, металлическое. Доктор наклонился и поднял находку — пуговицу. Обычную, но не с домашнего платья Анны Львовны — форменную, с якорьком, какие носят на форменных сюртуках или на пальто определённого покроя. Оторвана с мясом — на обороте всё ещё держались клочки нитки и лоскуток тёмной ткани.
А вот это уже улика. Ну Аннушка, молодец! Так отчаянно сопротивлялась, что пуговицу у негодяя вырвала!
Он поднёс пуговицу к лицу, машинально принюхался — и вдруг уловил лёгкий, едва различимый запах, задержавшийся в воздухе прихожей. Не одеколон, не табак — что-то другое, более едкое, медицинское. Не то карболка, не то хлороформ, не то ещё какой-то реактив, знакомый доктору по операционным.
— Кто-то пытался усыпить, — прошептал он одними губами. — Хлороформом, или чем-то похожим…
Только хлороформ действует не как в фильмах — мгновенно, едва его поднесут к лицу. Нет, нужно время, чтобы он подействовал. Именно это время Анна и сопротивлялась отчаяно.
За спиной послышались тяжёлые шаги — Шлоссер, поднявшийся следом, застыл на пороге, оглядывая разгром.
— Господи ты боже… Иван Палыч, что тут…
— Похитили, — глухо, отрешённо ответил Пётров, поднимаясь с колен и всё ещё сжимая в кулаке проклятую пуговицу. — Обеих. И Аню, и Лилю. Может, и Галю тоже.
С лестницы донёсся скрип и шаркающие шаги — соседка, старушка Прасковья Ефимовна, жившая этажом ниже, высунула голову из-за приоткрытой двери, бледная, встревоженная.
— Иван Павлович, голубчик, вы уж простите… Я хотела прийти, да побоялась — думала, может, обойдётся…
— Что вы видели? — Петров бросился к ней так стремительно, что старушка испуганно отшатнулась. — Говорите, ради всего святого!
— Да я толком-то и не видела… — она нервно теребила край фартука. — Может полчаса тому, может, чуть больше — слышу, будто крик наверху, короткий такой, оборвался сразу. Ну, думаю, мало ли, ребёнок расплакался. А потом — топот на лестнице, будто несут кого. Выглянула — а тут как раз пролётка какая-то у подъезда стоит, чёрная, закрытая. Двое каких-то мужчин, в тёмном, быстро так… Аннушку вашу под руки ведут, вроде как под хмельком она, шатается вся, голова набок… А третий узелок какой-то несёт, замотанный. Я и не поняла сперва, что это… а потом сообразила — да ведь это ж Лилечка!
