– Да, благодарю вас, все в порядке, – склонил голову мировой судья. – Питаю надежду, что у вас также все хорошо.

– Да, спасибо, – подтвердила барышня Ларгуссон церемонно, расправляя складки вышивки. Ей явно не терпелось вернуться к работе.

– Боюсь, у меня мало времени, – прервал взаимные расшаркивания господин Рельский.

– Что ж, тогда я внимательно слушаю вас, – чопорно согласилась она.

Гномка держалась, будто учительница на уроке этикета, и казалось, что гость – нерадивый ученик.

– Буду говорить напрямик: я полагаю, что вашего батюшку убил господин Реинссон, – без обиняков проговорил мировой судья, пристально глядя на барышню.

Надо отдать ей должное, гномка выдержала удар не дрогнув.

– Какая нелепость! – произнесла она возмущенно и перешла в наступление: – Как вы можете огульно обвинять господина Реинссона – несомненно, ради того, чтобы оправдать госпожу Чернову?

– Смею уверить, что вы неправы, – не дрогнул мировой судья. – У меня есть самые веские основания подозревать вашего жениха.

– Разве вам не известно, что преждевременная смерть отца лишила нас с сестрой наследства, которое он получил бы совсем скоро? – кусая губы, спросила она. – Теперь мое приданое существенно уменьшилось, так что в интересах господина Реинссона было бы всячески заботиться о здравии папеньки.

– Разумеется, я знаю об этом, – подтвердил мировой судья невозмутимо. – Однако мне известно и иное. Вашего жениха видели той ночью в дверях библиотеки, и его вид не оставлял сомнений в причастности к убийству. Поверьте, мне все известно доподлинно.

Под его пристальным взглядом барышня Ларгуссон комкала платок, но только этот нервический жест выдавал ее волнение.

– Я не верю вам! – наконец произнесла гномка. – Еще раз повторяю: господину Реинссону не было никакого резона убивать моего отца.

– Значит, это была случайность? – неожиданно мягко уточнил господин Рельский. По правде говоря, он жалел бедняжку, которая не так давно лишилась отца, а теперь теряла и возлюбленного. К тому же она так отчаянно боролась, и ее отвага вызывала невольное уважение.

Гномка закричала:

– Говорю же вам, он ни в чем не виноват!

– Послушайте, барышня Ларгуссон, – мировой судья вздохнул, – давайте начистоту. У меня имеется немалый опыт допросов, и я прекрасно вижу, что вы мне беспардонно лжете. Есть свидетель, который под присягой подтвердит, что господин Реинссон действительно выходил ночью из библиотеки… – Тут он покривил душой, поскольку оный свидетель уже отправился под конвоем в вотчину оборотней, да к тому же показания ульвсерка вызвали бы вполне понятные сомнения присяжных. Но гномке была неизвестна личность очевидца, а потому мужчина играл наверняка. Королева попалась в капкан, хоть он и объявил гарде [56]. Теперь в голосе господина Рельского не было ни следа жалости, он будто таранил несчастную гномку. – Если пожелаете, я даже опишу, как он был одет и в котором часу это произошло. Вы должны понимать, что моего слова вкупе с означенными свидетельствами будет вполне довольно. Также у меня есть доказательства, что он замешан в подрывной деятельности, и одного этого достаточно, чтобы он провел остаток жизни на северной каторге. Если вы не расскажете правду, то я употреблю все свое влияние, чтобы добиться для него самого сурового приговора. Уверен, вас не прельщает мысль последовать за женихом в Хельхеймские шахты.

Господин Рельский помолчал, давая гномке осознать ужасные перспективы, и закончил успокоительно:

– Мне нужно изобличить убийцу, чтобы снять подозрения с невинных, но я вовсе не стремлюсь уничтожить вашего жениха. Обещаю, если вы сознаетесь, то я представлю дело как несчастный случай. Кроме того, я «позабуду» о мятежных воззрениях господина Реинссона.

Барышня Реинссон смотрела на него молча, дрожа и кутаясь в шерстяной палантин. В ней явственно боролись почти животный, нутряной ужас и доводы разума, побуждающие сражаться дальше. Слишком многое свалилось на нее за последние недели: смерть отца, ужасное известие, что в этом повинен ее же собственный жених, решимость пособничать ему, а затем угрызения совести и страх.

Все это постепенно подтачивало ее волю, и наконец она сломалась.

– Я все расскажу, – промолвила она чуть слышно.

Мировой судья кивнул, стараясь скрыть облегчение.

– Может быть, вам чего-нибудь выпить? Вы очень бледны.

– Вина, пожалуйста, – слабым голосом попросила гномка, указывая на столик, где в окружении бокалов стоял графин.

Осушив стакан, она вполне оправилась и сумела взять себя в руки, а затем поведала обо всем связно и почти спокойно.

Глава 36

Рассказ ее подтвердил показания оборотня и заполнил некоторые лакуны.

Накануне убийства господин Ларгуссон пригласил друга к себе в библиотеку, дабы как следует отметить предстоящую свадьбу. Надо думать, госпожа Дарлассон не одобрила бы мальчишник прямо на рабочем месте, однако отчего-то сторож был совершенно уверен, что начальница той злосчастной ночью не нагрянет с проверкой.

Итак, гномы распивали бутылку за бутылкой, и разговоры их делались все оживленнее. Как водится, после обсуждения достоинств гномок и фанфаронских описаний похождений счастливого жениха, беседа свелась к обсуждению политических воззрений обоих приятелей.

В этом вопросе их мнения были совершенно различными: господин Ларгуссон считал бессмысленными попытки добиться независимости гномов, тем паче что им и так неплохо жилось, а господин Реинссон был пламенным борцом за свободу и чрезвычайно возмущался безразличием сторожа.

Раззадоренные принятым горячительным, друзья бурно спорили. Как нередко бывает, полемика в итоге обернулась пьяной дракой. Получив от приятеля пару зуботычин, господин Реинссон разозлился и грубо толкнул сторожа, отчего тот отлетел в сторону, ударился головой о каминную доску и уже не поднялся.

Протрезвевший от испуга гном убедился, что друг мертв, и в ужасе бросился прочь из библиотеки, даже не заметив упавший канделябр, от которого вскорости занялся пожар.

Разумеется, по дороге он не видел никого и ничего, и отпрянувший в тень ульвсерк остался незамеченным.

Господин Реинссон бросился к невесте, стремясь обсудить случившееся и убедить ее в своей невиновности. (К тому же дом покойного Ларгуссона был много ближе, чем его собственный.)

Выслушав его, гномка пришла в ужас, но тут же постаралась собраться и размышлять здраво. Она заявила жениху, что при таких обстоятельствах в его версию никто не поверит, и обещала помочь.

Наутро новоявленные сообщники с удивлением услышали о пожаре и краже. Если первое еще можно было объяснить случайно опрокинутым подсвечником, то последнее уже не укладывалось ни в какие рамки!

Таким образом гномы убедились, что решение не сознаваться в содеянном было весьма здравым. Кто поверил бы в отсутствие злого умысла, если одновременно совершено воровство?! В свете этого смерть господина Ларгуссона приобрела куда более зловещий оттенок…

Лишь в одном господин Реинссон ослушался своей невесты, точнее, не стал с нею советоваться. Терзаемый страхом, он решил привлечь внимание к другим подозреваемым и бросился чертить руны на воротах Чернов-парка и Эйвинда, а также весьма умело и тонко распускал туманные слухи о причастности гадалки к убийству, в чем ему невольно помогала госпожа Шорова, хотя и по другим причинам. Здравомыслящая барышня Ларгуссон впоследствии укорила жениха за недомыслие и была совершенно права, поскольку именно его собственные действия бросили тень подозрения на него самого.

– Благодарю вас за правдивый рассказ, – слегка поклонился мировой судья, когда она замолчала. – Обещаю, что вы не пожалеете.

Гномка глубоко вздохнула и созналась:

– Я уже не жалею. Слишком тяжело все это носить в себе. Не зря ведь говорят, что исповедь облегчает душу.

– Разумеется, – подтвердил господин Рельский, оставив при себе мнение о пользе откровенности, и попросил все записать. Толку с письменного признания было мало, однако гномка вряд ли знала об этом…

вернуться

56

Капкан(в шахматах) – ловушка, приводящая к неизбежной потере ферзя или другой фигуры. Королева – то же, что и ферзь. Гарде ( фр. gardez – «берегитесь») – нападение на ферзя.