Но победителей не судят. Особенно тех, кто приносит Империи целые континенты.

— Барон Дьячков. Я вызвал вас на заседание Государственного совета, — голос Императора под сводами зала звучал торжественно и гулко, — дабы высочайше утвердить создание Географического общества Российской Империи с вами во главе его. А также… лично поблагодарить вас за то исключительное радение, с коим вы приняли участие в развитии Русской Америки.

Я учтиво склонил голову, пряча торжествующую улыбку.

Да. Именно так. Всего год назад я неимоверными усилиями, через подставных лиц, используя где-то подкуп, а где-то откровенный шантаж, вложил в руки русского государя ключи от Нового Света. Я плел небылицы, рисовал карты, доказывал до хрипоты. И только теперь, когда с Аляски прибыл первый тяжелый транспорт, а следом потекли ручьи презренного, но такого всемогущего желтого металла, Александр был вынужден признать мою правоту.

Золото. То самое золото, о котором в моем времени снимут сотни фильмов. Только теперь оно принадлежало не Америке, а короне Российской Империи.

А ведь ничего этого не было бы, если бы не тот триумфальный момент, когда русские полки стояли в Париже. Когда Россия, на правах абсолютного гегемона, диктовала свою непререкаемую волю всей Европе. Именно тогда, пользуясь моментом, удалось выкрутить руки слабеющей Испании и заставить их дипломатов уступить часть Калифорнии под «хозяйственные нужды» русских поселенцев.

Я мог только представить, как сейчас в Мадриде, да и в Вашингтоне — хотя Северо-Американские Штаты еще даже не начали свою массовую экспансию на Дикий Запад — кусают локти до крови чиновники и политики. Они отдали земли, спавшие на золотых жилах. Отдали то, что лежало под носом у ленивых испанских грандов.

Слушая бархатный баритон Александра Благословенного, перечисляющего мои новые пожалования, я испытывал не гордыню, а глубокое, спокойное удовлетворение. Я принимал эти награды по праву.

Окидывая мысленным взором пройденный путь, я понимал главное: я сделал для России практически всё, что было в человеческих силах. Ход временной реки непоправимо изменен. Угроза с Запада сломана, границы Империи перешагнули океан, а экономика получила инъекцию колоссального богатства.

Впереди ждала новая эпоха. Век пара, угля и шестеренок.

Теперь мне предстояла последняя, быть может, самая сложная битва. Я должен был убедить этих людей в напудренных париках начать строительство первых стальных магистралей. И пусть моих технических знаний из прошлой жизни не хватит, чтобы самому спроектировать паровоз, но я знал главное — «куда» нужно прокладывать рельсы.

Эту Империю, раскинувшуюся от Варшавы до залива Сан-Франциско, нужно было скрепить железными артериями. И ради этого стоило жить дальше.

— … А что до обеспечения ваших проектов, барон, то казна открыта, — голос Императора вернул меня к реальности. — Насколько же известно, вы и без того человек состоятельный, алюминий умеете создавать. Еще и акции Русской Американской Компании приобрели вовремя.

Государь словно бы меня изобличал во лжи. Но это его манера говорить. С кем выгодно особо, он пушистый, а я для многих выскочка. Да еще и богат, вон, три торгово-военных корабля строятся для моей компании. Это они еще не знают, что я прикупил во Франции два фрегата.

Так что казенных деньгах я нуждался меньше всего. Денег у нас было с избытком. Невероятным, пугающим избытком. Мой верный соратник, богатейший купец Пастухов, сумел совершить экономическое чудо: он монополизировал производство алюминия.

Этого неизвестного миру «серебра из глины», которое сейчас, благодаря нашим тайным технологиям, ценилось выше чистейшего золота. Я едва сдержал усмешку, вспомнив, как на недавнем дипломатическом приеме спесивые английские и французские послы щеголяли мундирами с алюминиевыми пуговицами, наивно полагая, что демонстрируют нам свое баснословное богатство. Они даже не догадывались, что платят за эти пуговицы нашими же пушками и фрегатами.

— И еще одно, — Александр I подался вперед, его взгляд стал по-настоящему теплым… лицемер. — Мы все, и я лично, высоко оценили ваш фундаментальный труд по Древней Руси. Посему Русскому Географическому обществу я дарую беспрецедентное право — законодательную инициативу. Отныне вы уполномочены предоставлять мне напрямую проекты законов по сохранению культурного и исторического достояния Империи. То, чего и хотели…

Хотел… Словно бы только мне это и нужно было. А сколько денег я потратил на то, чтобы в газетах, причем даже и в иностранных, которым в России до сих пор верили чуть больше, чем собственным, обосновать создание Всемирной организации сохранения цивилизаций и культур.

Я склонил голову в знак глубочайшей признательности.

Раскопки последних двух лет перевернули историческую науку. Я знал, «где» копать, знал, «что» скрывает земля Рязани, Гнездово, Новгорода и Киева.

Николай Михайлович Карамзин, великий историограф, не ушел в прошлое, нет. Он по-прежнему работал, но ему хватило мужества признать: старые методы, основанные лишь на летописях, проиграли той системе, которую мы создали в Ярославском лицее. Скрепя сердце, преодолевая ревность старого ученого к выскочке-барону, Карамзин теперь строил свою «Историю государства Российского» на неопровержимых археологических артефактах, соотнося их с литературными источниками. А я щедро, во имя науки, отдавал ему всё, что извлекали из земли мои экспедиции. Пусть пишет. Историю должны писать победители, знающие свои истинные корни.

Тяжелые дубовые двери Государственного совета закрылись за моей спиной.

Я вышел на гранитное крыльцо и вдохнул полным грудью стылый, влажный воздух. Осмотрелся. Передо мной катила свои тяжелые, свинцовые воды Нева. Как же красив этот город… Строгий, холодный, непокоримый Санкт-Петербург.

Я смотрел на темную воду, и внутри сжималась тревожная пружина. Память из будущего неумолимо отсчитывала время. Совсем скоро, не за горами, этот прекрасный город накроет самое страшное, катастрофическое наводнение. То самое, что погубит жизней и которое воспоет Пушкин.

«Ну уж нет!» — жестко подумал я. — «Только не в моей реальности».

Я вложу любые средства, выверну наизнанку все свои алюминиевые и золотые капиталы, но заставлю инженеров спроектировать и возвести защитную дамбу. Стихия не будет хозяйничать в столице.

— Как всё прошло? — этот тихий, родной голос выдернул меня из тяжелых раздумий.

Настя. Моя Анастасия. Она ждала меня на продуваемой ветрами набережной, кутаясь в соболью ротонду. Я шагнул к ней, обхватил за плечи и прижал к себе, чувствуя знакомый запах ее духов и тепло, от которого таяли любые государственные заботы.

— Всё хорошо, родная, — прошептал я в ее волосы. — Всё просто замечательно.

— Сергей Фёдорович! — раздался хрипловатый, уверенный баритон.

К нам по граниту набережной, чеканя шаг, подходил молодой офицер в блестящем мундире. Егорка. Бывший сорванец, ставший серьезным, стальным человеком. На его груди гордо горел орден за битву под Лейпцигом.

Я до сих пор с содроганием и гордостью вспоминал, как этот парень, собрав вокруг себя таких же отчаянных сорвиголов, каким-то немыслимым, дерзким ударом выбил личную охрану маршала Нея и взял «храбрейшего из храбрых» в плен. Этот безумный рейд обрушил антирусский фронт и отменил грядущую мясорубку, спасши десятки тысяч жизней наших солдат.

— Ждал исхода, барон? — я улыбнулся, глядя в суровые глаза своего воспитанника. — Волновался?

— Никак нет, Сергей Фёдорович. Знал, что ваша возьмет, — серьезно ответил Егор, хотя в уголках его глаз плясали радостные искры.

— Тогда слушай приказ, герой, — мой голос зазвучал твердо, по-командирски. — Собирайся-ка ты в дальнюю дорогу. Отправишься на Гавайские острова. Эскадра уже готовится. Что делать там — ты знаешь из моих инструкций. Эту позицию посреди океана мы не должны сдать ни англичанам, ни американцам. Никому. Это наш ключ к Тихому океану. Справишься?