Прошёл час.

Вообще-то, уже стемнело.

Утка пока ещё томится, набирая последнюю мягкость.Сижу, вытянув ноги, смотрю, как разгораются всё больше звёзд. Впрочем, спешить некуда, вечер только начался.

Ещё полчаса.

Эм. Так-то уже девять.

Мы же договаривались на восемь.

Что-то палочки криво лежат. Поправляю. Вот, отлично.

Ещё двадцать минут.

— Что-то долго их нет, — говорю олеандру. — Не в курсе почему?

Тот дипломатично промолчал.

К десятому часу вечера звёзды высыпали все, какие были У Поднебесной в наличии, свеча в плошке истаяла на половину, утка из «доходит» перешла в категорию «дошла и ждёт объяснений!», а калитка так и не скрипнула.

Сижу, кручу пальцами пустую пиалу и складываю картину. Складывалась та быстро, так как была проста, как палка.

Юкка не опаздывает. Уверен, она из тех людей, у которых опоздание — форма харакири.

Мэй… Мэй перед прощанием сегодня подкрашивала губки, такие женщины не забывают про назначенный вечер.

Итак. Перехватить их по дороге никто не мог: так как её метка на месте, в своём переулке Тихого Журавля. Живы. Здоровы. Сидят дома.

Почему?

Вывод напрашивается сам собой.

— Каэдэ, — произношу раздражённо.

Ну конечно. Вот тебе и рабочий взгляд у калитки. И «понятия не имею, о чём Вы». Задумала, выходит, партию на моём же поле, в первый же вечер. Что именно — пойди разбери. То ли снова торги хочет устроить, то ли дрессировку молодого Лорда на терпелку, но итак понятно, что всё это её бабьи загоны. А у стасемидесятилетки они ещё те, скажу я.

Хмыкаю, потягиваясь за столом.

— Сама, значит, не хочет, и другим не даёт, — делюсь мыслями со звёздами. — Только вот незадача, прекрасная моя: ты ведь сейчас сидишь там у себя и ждёшь, как я себя поведу. Прибегу ли среди ночи под ваши окна, как оскорблённый Дон Жуан. Или буду благородно страдать тут над остывшей уткой. Начну ли завтра выяснять отношения… — улыбаюсь. — Шиш тебе с редькой, японская ты лисица. Я не мальчик на побегушках.

Накрываю утятницу с уткой — до завтра дотерпит, разогретая даже лучше. Персики уношу в дом, ночной мошкаре по боку что жрать. Вино тоже убрал. Хозяйство — святое, обида обидой, а продукты ни при чём.

Наклоняюсь к свече.

— И если японки решили меня сегодня бортануть…фуф! — задуваю огонёк, и двор разом утопает в звёздной сини, — … то я, на минуточку, в Пекине, детка. Ночь. Праздник на носу. Город не спит. Думаю, найдутся в этом городе китаянки, которым интересно послушать про далёкие страны.

Снимаю с гвоздя соломенную шляпу, нахлобучиваю по самые брови, поддеваю носком задник верного тапка на верёвочной подошве, одёргиваю чёрный халат и, насвистывая всё ту же упоительную мелодию из прошлой жизни, выхожу со двора в тёплую пекинскую ночь…

Дом в переулке Тихого Журавля.

Несколько часов назад…

Юкка и Мэй стояли в передней давно собранные. У каждой дорожный узелок, увязанный по-клановому — через плечо, если придётся драться. У Мэй несколько платьев, бельё, украшения. У Юкки узелок был практически пуст: сменная одежда, точильный камень для кинжалов, да гребень, можно сказать, уместила всю жизнь в свёрток размером с подушку.

Шизука наблюдала за сборами с футона, куда её водворили под угрозой связывания.

— Гребень-то хоть красивый взяла? — допытывалась она у Юкки. — Покажи. Юкка. Юкка-а. Покажи гребень. Если он деревянный и страшный, я тебе свой отдам, у меня с перламутром, мне для семьи не жалко…

— Шизука, лежи молча и выздоравливай.

— Лежу! Лежу и забочусь! Между прочим, кто-то из нас должен заботиться о вашей личной жизни! Мэй! Помаду взяла? Та-ак, по ушам вижу, что взяла. Молодец, растёшь.

Аки сидела и смотрела на всё происходящее безэмоциональным взглядом, и чего такой переполох устроили?

— Я всё-таки уточню, вы действительно собрались замуж за Ненормального Практика?

— Вот-вот! — фыркнула Шизука. — А целовала-то его я! С языком! ТАК КТО ДОЛЖЕН БЫТЬ ЕГО НЕВЕСТОЙ, А⁈

— Ты была в бреду, — заметила Мэй.

— И ЧТО! ЭТО ВСЁ РАВНО СЧИТАЕТСЯ!

Аки вздохнула:

— Эх, стоило один раз только остаться на базе. Я ведь тоже могла пойти в плату… Он же такой миленький.

Норико, проходившая мимо с чайником, утешительно похлопала её по плечу.

И в переднюю вышла Каэдэ.

По-домашнему, с собранными в простую косу волосами, от чего обе невесты подобрались, ведь обычно в таком простом виде она вела самые НЕПРОСТЫЕ разговоры.

— Юкка. Мэй. — Каэдэ взглянула на узелки. — Уже уходите?

— Да, наставница, — ответила Юкка. — Мы обещали Александру-сама вернуться к восьми.

— Я помню, что вы обещали. — вздохнула Каэдэ, а затем… затем сделала то, чего на памяти всех присутствующих не делала никогда: опустилась на колени посреди передней и села на пятки уже не как глава перед строем, а как хозяйка дома перед гостями. Тем самым сняла ограничения на ранги, титулы, протоколы и право приказывать. — Присядьте. У меня к вам просьба.

Шизука на футоне перестала жевать сушёную сливу. Норико замерла с чайником. Слово «просьба» от Сакамуро Каэдэ они не слышали уже десятилетия… только приказы, поручения, распоряжения, на худой конец «сделай», но просьба…

Юкка и Мэй переглянулись и опустились напротив.

— Я не стану ходить кругами, вы обе меня знаете, — заговорила Каэдэ, глядя в глаза каждой, по очереди. — Останьтесь. Не уходите. Только сегодня. Эту ночь. Последнюю. Утром, с рассветом, я сама провожу вас до его калитки, и больше вы от меня не услышите ни одной просьбы до конца моих дней.

Повисло молчание.

— Наставница… — начала тихо Мэй.

— Понимаю… — Каэдэ подняла ладонь, — я прекрасно понимаю, как это выглядит. И знаю, что он вас наверняка ждёт. Потому и не приказываю. Просто позвольте объясниться, а вы уж решите сами, и любое ваше решение я приму. — Она набрала воздуха, явно на нервах. — Юкка, ты пришла ко мне, когда тебе было одиннадцать. Мэй, ты когда тебе едва стукнуло девять. Я растила вас дольше, чем иные государства стоят на свете. Видела ваши первые шрамы, первые провалы и первые настоящие успехи. И теперь отдаю вас человеку, которого знаю двое суток. — она сглотнула. — Человеку, который, не спорю, силён и отважен. Но двое суток… Я готова это принять, правда, однако, он только сегодня получил вас. Дайте мне одну ночь, чтобы попрощаться с вами по-людски, под одной крышей, где мы все вместе в последний раз.

Мэй опустила глаза. Её тронула материнская исповедь Каэдэ.

А вот Юкка не опустила. Юкка смотрела на наставницу очень внимательно, затем произнесла:

— Наставница, я отвечу прямо, как Вы учили. Мы дали ему слово. Он ждёт нас сегодня. Если мы не придём, это будет выглядеть так, будто мы передумали. Будто мы испугались или сыграли с ним. Я не хочу начинать новую жизнь со своим мужем с нарушенного слова. Ведь слово — это всё, что я приношу в его дом, больше у меня ничего нет.

— Знаю, — ответила Каэдэ, — поэтому и прошу, а не приказываю. Если останетесь, то останетесь по своей воле, и завтра скажете ему правду, всю, от первого слова до последнего, включая то, что старшая просила и вы не смогли отказать. Если он тот человек, за которого я начинаю его принимать, то поймёт. Прощание с домом — это не измена дому новому. А если не поймёт и устроит вам за одну ночь у матери разнос… — её угольные глаза на миг отвердели, — то лучше вам узнать об этом сейчас, пока вы от дома на тысячу шагов, а не тысячи километров.

Юкка задумалась:

— Вы хотите его проверить…

Каэдэ не стала отпираться, ведь, по существу, так и было. Пусть как женщина она и ревновала по-своему, но всё же в первую очередь она была наставницей, а потому действительно переживала, ведь ей придётся отдать обеих учениц неизвестно куда, неизвестно к кому! Что она знает о Ненормальном Практике? Да одно его прозвище уже пугает! Так что ей нужно хотя бы удостовериться, что он не полный отморозок и не прибежит устраивать истерики.