Но…

Его не было.

Просто исчез.

Сянь Ню крутнулась следом:

— Г-госпожа… куда он делся…

— Не знаю, Сянь…

— Он же только что был здесь… — голос Ню дрогнул. — Да кто он такой?

Юй не моргала, пыталась считать его ауру, но так и не смогла… Неофит? Что за глупость… Этот мальчишка увернулся! От неё! Тигрицы Востока… Одной из быстрейших практиков планеты…

— Сянь Ню… я должна выяснить, кто Сань Сан на самом деле. Кажется, он называл своё настоящее имя, не помнишь как?

— А ведь точно! — загорелись глаза у Сянь. Она приложила палец к губам, — Салесанл. Нет… Как-то по-другому. Лусандл… Лусандл!

— Лусандл, точно… — сузила взгляд Юй. — Вот же глупец, назвал своё имя… Теперь тебе не скрыться, Лусандл, ведь вся Поднебесная у меня как на ладони…

Тётушка Шу не спала прошедшую ночь ни минуты. Сяо Мин-Гуй же посапывал в соседней комнатушке, где она ему и постелила. Пришёл к ней с вечера, принёс узелок фиников, засиделся за чаем, как сиживал уже не раз, после чего собрался переночевать в гостинице за храмом, но та сама предложила, мол куда на ночь глядя, оставайся. Старик Сяо покряхтел для приличия и остался.

А Шу лежала у себя, глядела в окно и слушала его посапывание.

Наступил рассвет.

Она встала, прошла босиком на кухню, вынула из-за горшка с засохшей геранью глиняный пузырёк, что сунула туда ещё днём, и вылила бесцветную жидкость без запаха в большой чайник, из которого они с Сяо в последние дни пили утренний чай. Размешала. Поставила чайник на край печи, где тот всегда и стоял.

Странно… руки не дрожали, а ведь считала, что не сможет.

Вчера к ней в лавку пришли двое. Страшные люди. Они не грубили, отнюдь, говорили спокойно, доходчиво. И знали про неё всё: где спит, чем торгует, что в Хэбэе у неё сестра с племянниками. Объяснили, что человек, который ходит к ней пить чай, на самом деле опасный беглый преступник. Дезертир с руками по локоть в крови. Что связываться с таким — значит самой идти под топор, так достанется ещё и сестре, и сестриным детям. После проведённой беседы дали пузырёк. Сказали, что сделать и когда. И что если сделает — никто её апосля не тронет, и вообще про неё забудут, даже выплатят награду.

Шу не побежала к страже, ища спасения, ведь понимала, что стража не поможет. Не встретила вчера вечером Сяо на пороге с этим пузырьком в горсти и не сказала: «Беги, родной, за тобой идут». А ведь могла. Было время и предупредить, и бежать вдвоём. Иль же просто вылить отраву в выгребную яму, и будь что будет.

Однако, выбор был иным.

И сегодня всю ночь, лёжа без сна под его мирное посапывание, уговаривала себя чужими же словами: преступник. Дезертир. На нём кровь. Он должен понести наказание. Я спасаю себя и сестру от убийцы, который меня обманывал.

Когда утреннее солнце раскрылось во всю красоту, освещая утренний Пекин, она уже поднялась и пекла лепёшки.

Сяо вышел из боковой комнатушки, помятый, в распоясанном халате, с примятой о подушку бородой и, при этом, совершенно счастливый. Потянул носом.

— Как пахнет… любимые лепёшки с сыром, — определил он с уважением. — Шу, ты такая хозяюшка, святая женщина!

— Садись уже, — буркнула та смущенно и отвернулась к печи, чтобы он не смотреть ему в глаза.

Он сел на лавку, по-хозяйски подвинул к себе вчерашний узелок с финиками, выудил один, пожевал.

— Хороши… Господину скажу, что ты тоже оценила. Он, между прочим, спрашивать будет, он такой, ему до всего дело есть… Налей-ка чайку, милая.

Она налила. Из большого чайника, что грелся на краю печи. Поставила перед ним.

— Пей горячим.

Сяо взял чашку обеими руками, погреть пальцы. Отхлебнул. Причмокнул.

— Хорош. С дымком. Слушай, а пойдём сегодня на гонки? Господин наказал, из дома без него никуда, ну так я его спрошу — он отпустит, он же не зверь, кстати, после дел в Пекине он нас заберёт, сказал дом нам приобретёт на побережье, сад, хозяйство заведём, будем жить-поживать, добра нажи…

Старик Сяо не договорил.

Чашка выпала из рук на пол и разбилась. Он удивлённо посмотрел на пальцы, перед глазами всё поплыло. По телу прошла волна оцепенения.

— Шу, — выговорил он с трудом. Язык еле ворочался, немея. — Шу, милая… что… со мной…

Та стояла у печи, смотрела слёзными глазами и молчала. Это было всё, на что её хватало.

У Сяо Мин-гуя всё похолодело, как от анестезии разом. От живота к ступням, всё перестало ощущаться. Сразу же вверх — к плечам, пальцам, шее. Он накренился спиной к стене, лицо перекосило, попробовал встать, не вышло даже шевельнуться. Всё, что он мог, просто посмотреть на неё. И как только взглянул, всё понял. Его женщина просто стояла. Не подбежала к нему, не кинулась за лекарем, ни вымолвила ни слова. И это понимание далось старику Сяо с горечью. Глаза потускнели. Сама жизнь в них потухла. Всего лишь раз… один раз он позволил себе ощутить обыденное людское счастье и был наказан. Его взгляд сейчас был как у пса, которого хозяйка кормила, ласкала, а теперь вела топить. Не было никакой злобы в нём, только непонимание… почему?

Шу не выдержала. Дёрнулась отвернуться, но переборола стыд и зашипела:

— Ты преступник, Сяо. Беглый дезертир. На тебе кровь. Ты… обманывал меня все эти дни. Ходил, чай пил, ставню чинил, а сам… — Она комкала фартук. — Они… они сказали — убьют. И меня, и сестру, и детей её. Что мне было делать? Что⁈ Ты сам не оставил мне выбора! Я не виновата, слышишь⁈ Не виновата!

Сяо слушал. Язык онемел, нёбо тоже, но он каким-то чудом смог выговорить последнее, на что хватило сил:

— Я… говорил тебе… жизнь у меня… запутанная…

И всё.

Он не винил её, совсем, даже не проклинал и уж тем более не молил о спасении. Всего лишь напомнил, что предупреждал ещё в самом начале, дескать не копайся, хозяюшка, глубоко, всё запутано, тебе же хуже будет. Она тогда улыбнулась.

А теперь…

Теперь они тут.

Его язык встал намертво. Губы сомкнулись, и Сяо отключился.

Снаружи взвыла калитка. Двое мастеров в сером вошли во двор буднично, как к себе домой. Высокий китаец мазнул по Сяо взглядом, надо было оценить насколько тот готов. Поняв, что всё в порядке, одобрительно кивнул. Второй, что пониже, взглянул на Шу, поставил на печь увесистый мешочек.

— Как и договаривались, уважаемая, хорошо сработала, наш господин слово держит, ты не будешь наказана.

— Благодарю… — та поклонилась, по щекам льют слёзы.

Высокий хмыкнул, не веря её бабским слезам, приподнялся на цыпках, посмотрел поверх забора на крытую повозку, подле которой работали их подельники, выносящие из дома Сяо, что был по соседству, всё подряд — циновки, посуду, сундук, всяко разное тряпьё. Даже метлу. Все они были подмастерьями и мастерами — от того защита, установленная как минимум против магистров, так и не активировалась, ибо все ранги ниже магистра не представляли для Сяо никакой угрозы, именно на это и был расчёт. Иными словами, мыши могли спокойно передвигаться, ведь капкан стоит против тигров.

— С лачугой уже заканчивают, — сказал высокий напарнику. — Бери этого под руки. Надо спешить до патрулей.

И оба подхватили Сяо с лавки, как мебель. Голова старика безвольно болтнулась, туманные глаза в последний миг нашли Шу, стоявшую у печи, и вновь прикрылись.

Его вынесли в переулок. Калитку так и не закрыли.

И стало тихо.

Шу стояла ещё некоторое время, не веря в то, что натворила… Подошла к лавке, подняла осколки разбитой чашки. Посмотрела на узелок с финиками… и только тогда опустилась на лавку. Сначала молча, а затем разревелась.

Японки вышли ранним утром, как и собирались.

При чём совсем не тем составом, что планировали изначально. Теперь это была полноценная процессия. Впереди Сакамуро Каэдэ, в чёрном халате, интересно ПОЧЕМУ ОНА ВЫБРАЛА ИМЕННО ЭТОТ ЦВЕТ? Волосы собраны строго, красиво в одну длинную косу с элегантной заколкой. Когда она собиралась, то сказала, дескать наставница должна выглядеть так, чтобы этот день запомнился всем! За ней Юкка и Мэй с дорожными узелками. Юкка несла свой, как знамя, а Мэй прижимала свой к груди. Следом, вопреки всем запретам, шла Шизука со своим узелком, что-то весело рассказывая Норико — та просто молчала, изредка говоря «ага». Замыкала Аки, так как сказала, что не собирается снова оставаться дома и всё пропускать.