Вдарил большой барабан.

Ещё раз. И ещё. Гомонившая многотысячная толпа стихла. Всё. Начинается. На помосте четверо в чёрных одеяниях потянули за шнуры, и алые завесы опали.

Народ увидел тройку топоров на стойках, а это значит сегодня будут рубить головы. Более того, сам помост был оборудован обстоятельно, по-государеву, из дорогущего дерева, с резьбой в виде тигров и драконов, что само по себе невиданная редкость. Очевидно, рубить будут не наспех, для галочки, а вершить церемонию.

— Ох, чует моё сердечко, нас ждёт драма, — сглотнула Шизука.

— И не говори, — поддакнула Аки.

— А я думала будут вешать… — расстроилась Норико.

— Господь Всемогущий… Норико, ты такая жестокая! — пробубнила Шизука.

— Просто не видела вешанье ни разу, а головы и сама рубила, интересно только первые секунды три, когда кровь фонтаном и падает тело, потом скучновато, — пожала та плечами.

— Пф, — фыркнула уже Аки. — Любишь растягивать удовольствие значит?

— А кто не любит? — искренне удивилась Норико.

Каэдэ с Юккой и Мэй молчали, глядя на помост, куда как раз поднялся распорядитель казни — в синем чиновном халате и набитой на том нагрудной нашивкой судебного ведомства. Он развернул свиток, выждал, пока стихнет последний шепоток, и заговорил громкой поставленной речью, усиленной эфиром.

— Народ Поднебесной! В сей светлый день Дуаньу, когда мы гоним с рек и из сердец наших всякую нечисть, по установлению предков и по воле Сына Неба, да живёт он десять тысяч лет, творим мы и иное очищение. Очищение земное. Ибо как река несёт к морю и чистую воду и муть, так и держава за год накапливает в себе скверну — измену, мздоимство, пролитую безвинно кровь. И как в праздник очищаем мы воду, так очищаем и державу, предавая скверну казни перед лицом неба и народа, дабы ушла она с уходящими и не отравляла года грядущего!

Он перевёл дыхание. Толпа внимала, не дыша.

— Ныне пред вами трое. Вины их будут оглашены поочерёдно, в порядке убывания тяжести. Первым взойдёт виновный в наименьшем из трёх злодеяний. Вторым — в среднем. Третьим, виновный в наитягчайшем. Сделано так от века к веку, дабы народ Поднебесной услышал и запомнил каждое имя и каждую вину, и чтобы тяжелейшее злодеяние осталось в памяти последним, как остаётся в чаше самый горький глоток. — и опустил свиток. — Ведите осуждённых!

В барабан пробили трижды, и из подвала ложи на свет вывели троих заключенных в окружении стражников с копьями, после чего повели колонной, друг за другом. Все трое в одинаковых серых халатах смертников, без поясов, знаков и всего, что говорило бы, кем человек был до этого дня. Руки в антиэфирных кандалах, а на головах глухие холщовые мешки, стянутые у горла шнуром, так что не разобрать лиц. Имена и вины огласят с помоста, по одному, и только тогда снимут мешки прямо перед самой казнью и покажут их народу. Ни мгновением раньше. Интригу держат до конца — таков обычай праздничной казни, и толпа чтила сие действо свято, в нём и состояло всё удовольствие.

Пока их сопровождали к помосту, народ занимался любимым делом. Гаданием. Мешки мешками, а человека выдаёт многое и без лица. Осанка. Рост. Ширина плеч. То, как держится перед смертью.

— Гляньте на первого, гляньте! — зашелестело в передних рядах. — Толстый, мягкий, плечи покатые!

— Не воин. Чиновник, как пить дать чиновник.

— Я ж говорил — казнокрада казнить будут!

— Может, и солевара, — упрямо вставил кто-то. — Я на солевара ставил.

— Какой солевар! Глянь, халат-то как на брюхе сытом сидит! Это не торгаш, а из ведомства какого! Птица высокого полёта!

Первый осуждённый и впрямь выглядел понуро. Еле передвигал толстенькие ножки, дрожа как мокрый домашний кошак на морозе. Не каждому дано не бояться собственной смерти. Он-то как раз любил жить и уж совсем не хотел умирать.

Толпа разглядывала его с добродушием, но и, конечно же, презрением. С ним всё понятно — обычный попавшийся делец, каких казнят каждый год.

Гадальщики обсуждали уже второго.

— Высокий какой, ладный. Только ссутулился и голову повесил.

— Ага, рослый.

— Может генерал какой?

— Может…

Второй осуждённый был действительно высок, под стать отборным стражникам, что его и вели. Шёл он как-то странно, неестественно, будто перележал и его только подняли.

— А третий-то, третий! Поглядите-ка на третьего!

И вот тут многие ошалели. Стали выбирать слова, прежде чем что-то говорить, ибо человек с мешком на голове шёл с такой гордой осанкой, будто из высочайшего сословия.

— Кто-то из аристократов…

— Быть не может…

— Да ты сам смотри, как спину держит. Идёт будто не на смерть, а по делам забрёл. Бывалый, уж точно.

— Соглашусь. Хоть и тощий, да и ростом мелкий, ниже меня на полголовы, но точно крепкий орешек… даже не знаю, кто это может быть.

Третий шёл слишком спокойно для смертника, будто познал жизнь От и До. Он слышал, что кто-то взволнован его видом, но большинство просто гудели, мол, негодяй, преступник, умри, и прочее-прочее. Однако те, кто молчали, уже поняли, что именно ради казни этого третьего человека и собрался Высший свет Китая.

Заключённым помогли подняться на эшафот, после чего поставили на колени на отведённые места перед народом.

Бахнул большой барабан.

Распорядитель вновь поднял свиток и над площадью разнеслось:

— Вина первая! Слушай, народ Поднебесной, и запоминай!

Стражник за спиной первого осуждённого распустил шнур и стянул мешок. Под тем оказался пекинец сорока лет. Бледное щекастое лицо, короткая бородка клином, волосы сальные, примяты. Весь бледный, и всё же, собрал всю оставшуюся гордость и перестал дрожать. Но страшно всё ещё было. В горле пересохло неимоверно, хотелось хоть попить напоследок, даже не вино, а просто воды. Небеса, почему он раньше воротил нос от простой воды, предпочитая морсы, пиво и вино? Вода же прекрасна! Сейчас бы глоточек, хоть малюхонький. Он не озирался, не искал глазами пощады, ведь знал, что ему конец. Умоляй — не умоляй, всё что его ждёт — только смерть. Так что морально он уже простился со всем с чем можно было проститься. Осталось только дождаться, когда топор рубанёт по шее. Наверняка это будет больно. И почему смерть всегда болючая? Наверное, из-за того, что будь она приятной, никто не боролся бы за жизнь, ведь страх смерти — отличный мотиватор. Пухляш вздохнул. Небеса… какие только странные мысли не приходят перед смертью.

— Ли Цзюньчжан, — прочёл распорядитель со свитка. — Бывший младший секретарь Военного ведомства, шестого ранга. Сорок один год. Уроженец провинции Чжили.

На площади закивали, дескать чиновник! Поделом ему!

— Вина: расхищение казённого серебра. Подлог отчётов о войсковом провианте на северной границе. Подкуп ревизоров ради сокрытия недостачи. По совокупности — преступление средней тяжести из разряда «обмана доверия государева». По закону Поднебесной — высшая мера! И карается смертью через отрубание головы!

Толпа загудела.

— Предатель Китая!

— Повесить его!

— Пусть его род отрабатывает серебро!

— Кожу содрать! От пят до ушей!

— Две сотни ударов палками! Собачьей смерти ему!

Ли Цзюньчжан слышал всё, но молчал. Что ему ответить? Что он был лишь маленьким звеном в коррупционной цепи, где завязаны генералы? Нет уж, тогда его не просто убьют, а будут делать это долгие месяцы, а весь его род вырежут. Он стал козлом отпущения, вот и всё. Конечно, не чист на руку, но не настолько ужасен, как кричит народ.

— Приговор будет приведён в исполнение по оглашении всех трёх вин, — прибавил распорядитель буднично.

Это была отдельная жестокость закона — стоять на коленях в ожидании, когда же отрубят голову. Время ужасно тянулось, сердце вырывалось из груди, накрывала паника, и всё по нарастающей и нарастающей. Пытка своего рода. Толстяк Ли Цзюньчжан закрыл глаза и молился Небу, чтобы в следующей жизни ему не пришлось воровать и он был простым фермером или рыбаком, ведь прожил бы жизнь куда счастливей.