— Хочу, это мой долг, — кивнула Каэдэ. — Главное — я согласна на ваше решение и отпущу вас с ним в Российскую Империю, но позвольте мне убедиться в его порядочности. Что он сделает, когда поймёт, что невесты не пришли? А когда поймёт, то обязательно сообразит, чьих это рук дело, так что вся вина в любом случае будет на мне. И что тогда? Прибежит ли требовать своё, как требуют вещь? Или придёт скандалить. Или… — она добавила ещё тише, — или того хуже…

— Это нечестно по отношению к нему, — сказала Мэй.

— Возможно и так, милая, — ответила ей Каэдэ. — Зато сможем убедиться что он за человек. Каков он по своей натуре, когда не получает желаемого? Люди в такую минуту видны насквозь. Ты и сама это знаешь по работе. Прости, что напоминаю в такой вечер, чем мы зарабатываем.

И тут с футона раздалось возмущённое:

— Так, всё, я не могу молчать! — Шизука села, морщась, и наставила на Каэдэ перевязанный палец. — Наставница! При всём моём бесконечном, вот честно, бесконечном уважении! Александр-сама меня сегодня спас! Он самый порядочный человек из всех, что я знаю! Он там наверняка сейчас сидит и думает, что его невесты сбежали в первый же вечер! Да я бы на его месте… я бы… — она задохнулась, не находя достаточной кары. — Разрешите, я сбегаю предупрежу! Я быстро! Одна нога здесь…

— … вторая в лубке, — закончила Каэдэ. — Лежать. Вечер, город набит патрулями вдвое обычного, а ты — сбежавшая заключённая Канцелярии с приметами, разосланными по всем постам.

— Тогда я официально заявляю! — Шизука гордо вскинула подбородок. — Если из-за этих ваших проверок он разочаруется и расторгнет помолвки — я сама к нему уйду! Вне очереди! У меня, между прочим, уже и задел есть!

— Бред не считается, — хором сказали Мэй и Норико.

— У МЕНЯ СЧИТАЕТСЯ!

Каэдэ переждала бурю, не отводя глаз от Юкки и Мэй. Решение было за ними, и все в комнате это понимали.

Юкка повернулась к Мэй. Обе посмотрели друг на друга, ведь за годы совместной работы понимали и без слов. Мэй наклонила голову. Юкка прикрыла глаза на мгновение.

— Хорошо, наставница, — вздохнула Юкка. — Мы останемся. На двух условиях. Первое: с рассветом мы уходим, и Вы, как и обещали, провожаете нас сами. Пусть Александр-сама увидит, что мы пришли от Вас, с Вашего благословения, а не сбежали тайком. Второе: мы расскажем ему всё. Всю правду. И про прощание, и про Вашу проверку. Мы не будем его женщинами, которые врут ему с первого дня.

— Принимаю оба, — без паузы ответила Каэдэ. И поклонилась по-настоящему, как кланяются равным. — Спасибо, девочки.

…

Ужинали они все вместе, впервые за годы никуда не спеша: Норико притащила с вечернего рынка половину праздничного ассортимента. Аки, оказавшаяся единственной трезвомыслящей, отбирала у Шизуки сливовое вино, ведь та налакалась и кричала, что почти невеста и ей всё можно! Каэдэ рассказывала весёлые моменты из жизни, Мэй смеялась так, что заболели щёки. В этот прощальный вечер они и правда были похожи на обычную шумную семью со строгой матерью и непутёвой младшей.

А потом все уснули.

Почти все.

В третьем часу ночи Юкка открыла глаза и лежала, глядя в потолок. После чего бесшумно поднялась и вышла. Мэй догнала её во дворе — босая, с накидкой в охапке: она, конечно, тоже не спала.

Они прошли переулок до угла. Молча. За углом, начиналась улица, которая через тысячу шагов упиралась в переулок за храмом Юнхэгун, в калитку дома Сяо Мин-Гуя.

Юкка внезапно остановилась.

Мэй тоже.

Стояли они долго. Просто молчали, ощущая как прохладный ветер с реки ласкает волосы.

Наконец Юкка отвернулась от желанной улицы и посмотрела на Мэй:

— Если мы сейчас уйдём, то с чего начнётся наша новая жизнь, Мэй? С того, что мы предали старую. Он получит женщин, которые ради него обманули мать. Такие, однажды начав, не останавливаются.

Мэй сглотнула, сжала пальцами накидку.

— Знаю… — ответила она тихо. — Знаю… но просто хотела дойти до угла. Чтобы утром, когда буду рассказывать ему правду, в ней было и это.

Юкка улыбнулась:

— Вечно ты как придумаешь что-то, но, думаю, он это оценит.

— Знаешь, Юкка, у меня от чего-то очень странное предчувствие.

— Давай просто дождёмся рассвета, а после сделаем так, чтобы он нас простил, — она обняла Мэй.

Та вздохнула, и обе пошли обратно домой.

Ночной Пекин, да ещё накануне Дуаньу, был как дом, в котором готовятся к свадьбе. Всюду праздничные огни, движняк, и все свои.

Свои, ага.

Иду сквозь толпу в надвинутой соломенной шляпе, и толпа обтекает меня, как река корягу. Лавочник через улицу орал другому лавочнику, чтобы тот придержал ему два пучка аира, и называл его братом Чжаном. Стайка ребятни неслась меж ног взрослых, и каждого из этих оглоедов кто-нибудь окликал по имени. Старуха у жаровни шлёпнула по руке мужика, полезшего за пирожком без очереди, и тот заржал, и старуха заржала, наверняка знали друг друга кучу лет. Весь город сегодня был одной огромной роднёй, которая завтра сядет за один стол.

И я иду сквозь эту родню, как чужеродный элемент бытия, ёлы-палы, которого никто и знать не знает.

Хотя нет, вру. Как меня зовут — знал весь город. Удивительно, но моё имя сегодня произносили чаще, чем имя Императора. Вместе со словом «мёртв», поднимали за это чарки и закусывали. Забавная, если вдуматься, у меня послужная биография. В первом мире умер по-настоящему, спасая людей, которые об этом даже не узнали. Во втором числюсь умершим уже какой раз, и теперь на радость людям, которые меня в глаза не видели.

Поправляю шляпу и следую на запах еды, меланхолия меланхолией, а ужинать так и не поужинал.

Толпа становилась гуще к торговым улочкам, и чем гуще, тем труднее было оставаться неприметной корягой. Не хочу жаловаться, но беда в том, что для здешних мест я был слеплен неправильно: слишком бледный, высокий, скулы не те, нос не тот, и всё это вместе, как выяснилось ещё в первый пекинский день, действовало на местное население двумя строго противоположными реакциями. Первую продемонстрировала стайка девушек у лоточка с фонариками — пятеро молоденьких нимфеток, нарядные, с яркими лентами в чёрных волосах, явно вырвались из-под маминого крыла в предпраздничный вечер. Они засекли меня шагов за десять, как началось:

— Ой… сестрица, смотри, смотри…

— Где?.. А-а. О-о.

— Какой бледненький… Это с северо-запада такие, да?

— Какой мальчик… а глаза, глаза какие, будто…

— Тише ты! Услышит!

Слышал я, естественно, каждое слово — слух у меня неприличный, как и чувство стыда. Мальчик. Ну да. Мальчик, который вам в папочки годится, девочки, а то и в прадедушки, если считать по обоим мирам сразу. Натягиваю шляпу до бровей, отворачиваюсь и прибавил шагу, за спиной разочарованно щебетнуло, дескать упорхнул. Простите, куколки, для начала я просто хочу поужинать, а вот потом… потом и посмотрим.

Вторую реакцию показали трое парней моего видимого возраста у винной лавки: проводили меня ОЧЕНЬ недовольными взглядами, особенно после того как щебетали девицы, хихикая. Один сплюнул. Мысленно желаю ему удачи и счастья в личной жизни, серьёзно. Не знаю — решат ли они зацепить меня, но драться с местной молодёжью человеку в моём положении не к лицу: нечестно же.

Ну и, была ещё и третья реакция. Отцы. Те смотрели поверх голов своих дочерей в мою сторону, как на бродячего, но при этом породистого пса. И отводили дочурок подальше. Понимаю: молодой, чужой, один, ночью, классический набор неприятностей в одной упаковке.

Ладно, хватит коллекционировать взгляды. Еда заждалась.

Если хочешь поесть тихо и прилично в Пекине, то иди туда, где, собственно, тихо и прилично. Ежели поесть так, чтоб перестать слышать собственные мысли, иди на гул. Вот я и пошёл. В одиночестве я мог поесть и дома. Ноги и чутьё привели к большой закусочной на углу улицы Барабанов: двухэтажной, распахнутой настежь, сияющей всеми окнами сразу, как фонарь размером с дом. Над входом вывеска «Восемь радостей», и, судя по рёву изнутри, все восемь уже в наличии и хорошо так приняли.