Ныряю под занавеску из бамбуковых бусин.

Оу.

А внутри много всего. Пар от котлов смешивается с дымом жаровен и висит под потолком облаком, в коем плавают красные фонари. Столов десятка четыре, и все забиты. Что поделать, город, кажется, решил начать праздновать досрочно, ещё и с полной самоотдачей.

— Да говорю тебе, СТО горилл! Сто! Мой шурин в страже, он считал!

— Врёт твой шурин, как дышит! Четыре их было, но каждая с гору Тайшань!

— За Лорда Гу! Стоя, дармоеды, стоя пьём!

— Тётушка, ещё кувшин «Осеннего колодца» нам, мы сегодня богатые!

— А я ему говорю: полынь по три вэня грабёж! А он мне: праздник, дед, инфляция…

— Лотосовские завтра продуют, вот увидишь! У них загребной вчера руку…

— Кто продует⁈ КТО продует⁈ А ну повтори, северо-канальная твоя душа!

— И-и-и эта горилла ему говорит… человеческим голосом! А Лорд Гу ей…

— Да тише вы, дети спят!

— Какие дети, мамаша, второй этаж пляшет!

Второй этаж, действительно, плясал, вон как потолок ритмично подрагивает, и с балок сыпется пыль прямо в тарелку с супом, чего владелец супа не замечает, так как орёт тост.

Стою у входа, купаясь в этом рёве, пару, празднике чужой жизни и…

Мне полегчало.

Странное дело. В толпе на улице был корягой в реке, а здесь одиночество растворилось в общем гаме, как щепотка соли в котле, может, за этим одинокие люди и ходят в шумные места во всех мирах без исключения.

— Один⁈ — рявкнули мне в ухо.

Официантка — невысокая, юркая, с тряпкой через плечо и явно гроза района, вон взгляд какой бойкий. Цепко осмотрела меня, оценила, но флиртовать ей точно некогда, когда тут полная посадка.

— Один, — киваю ей.

— Одиночные столы вдоль окон! — Она привстала на цыпочки, глядя поверх голов. — Та-ак… всё занято… а нет! Вон, у третьего окна дядька доедает, счастье твоё, парень, последний остался! Жди здесь, никуда не уходи, сейчас провожу, а то набегут!

Вдоль распахнутых окон тянулся ряд столиков на одного, для тех, кто пришёл без компании: пристанище возчиков, приезжих, ночных сторожей и прочей одинокой публики, что хватает в любом городе мира. За третьим окном грузный мужик в сером халате допивал бульон из миски, держа ту двумя руками, как чашу на церемонии. Допил. Выдохнул. Бросил на стол монеты, поднялся, толкнулся в толпу и пропал.

— За мной! — скомандовала официантка и поплыла сквозь зал, как лодка через камыши, успев по дороге шлёпнуть тряпкой по тянущейся к подносу руке, — Куда! это шестому столу! — на ходу приняла ещё заказ, наорала на кухню и дважды засмеялась услышанным шуткам. У столика одним махом смела монеты в карман фартука, вторым — прошлась тряпкой по столешнице: размашисто, насухо, с шиком.

— Садись, бледненький, — сказала она.

Приземляюсь, даже не снимая соломенной шляпы.

— Что несём? Вон меню, — щебетнула она, занося над блокнотиком огрызок угля.

Скольжу взглядом по ассортименту.

— Лапшу с курицей. Цзунцзы солёный, один. Чайник зелёного. И вон тех штук в кунжуте, что у соседей, если остались.

— Штуки кончаются, тебе последние отложу, — она черкнула, подмигнула и унеслась, на ходу приняв ещё два заказа и пару комплиментов.

Устраиваюсь поудобнее, положив локоть, похрен на манеры, что ж, теперь лучшая часть любого ужина одиночки: сидеть в тёплом гаме, ждать еду и ни о чём не дума… да блядь.

Гам умер.

Одной волной: сначала смолкли столы у дверей, за ними средние, потом дальние, и последним, спохватившись, заткнулся второй этаж, потолок перестал подрагивать на середине притопа. В наступившей тишине стало слышно, как на кухне шкворчит масло и как кто-то очень осторожно ставит на стол чарку, стараясь не звякнуть.

На входе, раздвинув бамбуковую занавеску, стояли трое.

Молодые китайцы, лет по тридцать на вид. Дорогие халаты нараспашку, у каждого на груди знак секты Чёрной Сосны: помню по сводкам, ведь изучил всех, прежде чем отправляться в Китай, так… мелкая горная секта, звёзд с неба не хватают, зато гонору на три Алых Феникса. Все трое пьяны до степени, когда им кажется, что их все любят, а кто не любит — полюбит прям сейчас. Ауры распущенные, неприбранные: магистры. Верхняя ступень, средняя и ещё одна средняя. Для меня — погрешность бытия. Для зала, набитого торговцами и носильщиками, три ходячих стихийных бедствия.

И зал это знал. Здоровенный носильщик за дальним столом, пять минут назад оравший про сто горилл, теперь изучал дно миски. Хозяин заведения уже семенил от стойки, кланяясь на ходу через каждые два шага. Яжмамаша, требовавшая тишины ради детей, молчком сгребла обоих спиногрызов в охапку.

— Это что? — громко удивился первый магистр верхней ступени, оглядывая замерший зал. С виду даже красавчик, но попорченный властью. — Почему тихо? У людей завтра праздник! Лорд Гу убил имперскую тварь! Радость на всю Поднебесную! — и широко повёл рукой. — Продолжайте веселье! Ну⁈

Зал не продолжил, многие от страха и дышать боялись, не то что двигаться.

— Веселье, я сказал! — рявкнул магистр, и подпустил каплю давления.

И веселье продолжилось. Жалкое, наигранное: за ближним столиком деревянно засмеялись, забренчала пипа — музыкант на помосте заиграл с третьей попытки, пальцы не слушались. Второй этаж завозил стульями, изображая жизнь. Самое тоскливое веселье, какое я слышал.

Троица прошествовала к лучшему столу в центре, за коим сидела купеческая семья, что испарилась без единого слова, оставив недоеденного гуся. Один из магистров, не глядя, смахнул гуся на пол вместе с парой блюд.

— Вина! — бросил другой. — Лучшего! И не дай Небеса будет кислым!

Хозяин лично, с поклонами, поволок кувшины.

Сам же сижу у окна, надвинув шляпу, а внутри переговоры, смысл которых прост: «Саня, тебя в этом городе официально нет. Ты умер. Забыл? У тебя ещё куча дел. Ешь свою лапшу, кстати, где лапша? И не отсвечивай. Это Китай, тут подобное зрелище — обычное дело, как погода. Дождь же ты не останавливаешь.»

Переговоры, признать, шли неплохо.

Старший магистр, осушив третью чарку, обвёл зал мутным глазом в поисках следующего развлечения.

— Скучно поёте! — рявкнул он музыканту. Перевёл взгляд. И упёрся им в мою официантку, которая как раз несла поднос с заказом. — О. Ты. Быстроногая. Иди сюда… да-да, ты. Спой нам. Праздник же.

Зал съёжился.

Китаяночка остановилась. Смотрю на неё мельком: она быстро глянула на хозяина — тот опустил глаза, и это был самый красноречивый взгляд в пол, какой я встречал. Она поставила поднос. Вышла на свободный пятачок перед их столом, сложила руки.

И запела.

Голос у неё оказался простой и чистый, домашний голосок, каким поют, не знаю… когда готовят? Или для детей, явно не для помостов. Пела она, видимо, первое, что пришло в голову, старую лодочную песню, слышал обрывки на набережной, когда шёл сюда:

— Над рекою месяц низко, вёсла в тёплой во-оде, барабан считает вёрсты, лодка к до-ому идё-ёт… Я буду грести быстро…

На второй строчке её голос дрогнул от того, что три пары пьяных глаз разглядывали её, как товар на лотке, и она поняла, что её ждёт. Но она упрямо довела куплет до конца.

— Стой-стой-стой. — Старший магистр поморщился и поманил её пальцем. — Подойди-ка.

Та подошла, ноги слушались через раз.

— Ты что ж это, — спросил он ласково, — при практиках секты Чёрной Сосны фальшивишь? Не стараешься, а? Думаешь, нам и так сойдёт?

— Господин, я… простите, я не певица, я просто…

Пощёчина раздалась на весь зал.

Шлёп!

Пипа оборвалась. Китаянку развернуло, не удержалась и упала на колени, волосы рассыпались из узла. На щеке краснота.

— А это что такое? — Магистр поднялся. — Ты ещё и падать передо мной смеешь без разрешения⁈ Встать! Да я тебя…

И замахнулся второй раз.

Бомм.

Прозвучал удар как в кумпол.

И магистр, закатив глаза, плюхнулся мордой в тарелку с уткой, разбрызгав вино.

Стою со сковородкой, что позаимствовал с соседнего столика, и перевожу взгляд на обоих его дружков.