— Казнь… — разобрала она.
Рядом пробегал возбуждённый горожанин, крича новость своим:
— На площади! В полдень! Казнь! Сразу троих! Говорят, большие шишки! А я вам говорил, что она будет как и каждый год!
— Вот те на те! Надо было спозаранку места занимать! Там же наверняка уже не протолкнёшься!
— То то и оно!
Для китайцев — казнь была неотъемлемой частью празднества Дуаньу. Не только очищались от злых духов, но и людей…
В это же время, в совсем другом конце города, куда более злачном, где улицы пышнее, дома выше, а ограды глуше, в богатой, зашторенной шёлковыми занавесями спальне беспробудно спала пьяная госпожа Юй. Напилась после игорного дома, дабы расслабиться, но, как это частенько бывает, капельку переборщила. Хотя именно поэтому спалось ей сейчас ну просто превосходно! Разлеглась в халате поперёк шикарной постели, рука свисла, рядом валялась сброшенная шляпа, лишённая достоинства, точнее — подвески. Плохой злодей сорвал её! Негодяй! Разбил сердце бедной Юй! На тумбе у изголовья стояла недопитая чарка и перевёрнутый кувшин.
Входная дверь приоткрылась, в щель просунулась Сянь Ню, успевшая уже и умыться и переодеться и вернуть себе всю собранность помощницы. Сянь оглядела, скажем так, поле боя и тихонько кашлянула.
— Кхе-кхе.
Сопение не прервалось.
Сянь подошла. Кашлянула громче.
— КХЕ-КХЕ!
Ничего. ЭТО НЕ РАБОТАЕТ! БУДЬ УВЕРЕННЕЙ СЯНЬ!
Тогда она прокряхтела в кулачок и произнесла:
— Госпожа, пора вставать.
Свисавшая рука Юй дёрнулась с недовольством, как отгоняя муху.
— Госпожа, — сказала Сянь Ню громче, — простите, но пора вставать. До полудня остался час. Вам надо быть на площади. Вы не забыли?
Донеслось длинное мучительное мычание:
— М-м-м-ннне-е-ет… Сянь. Уйди. Меня нет. Я умерла ночью. От бесчестья. Но всем скажи, что то была достойная смерть… и задёрни занавеску, в этом мире слишком, мать его, светло…
— Госпожа, я приготовила отвар.
— Не поможет мне твой отвар, — слышалось бормотанье из кучи подушек, — душе он не поможет. Меня раздели до нитки. Какой-то мальчишка. Я проиграла твои туфли, Сянь! ТУФЛИ СВОЕЙ ПОМОЩНИЦЫ! Ах… Насколько же низко я пала…
— Туфли он же вернул, госпожа, — деликатно напомнила Ню.
— ВОТ ИМЕННО! — Юй наконец показалась из горы подушек, тушь комочками, помада смазана, волосы — отдельная песня. — Обыграл — и пощадил! Да это унизительнее любого проигрыша! Меня в жизни так не унижа… — Она осеклась. Села. Прищурилась из-за света как вампирша после запоя. А затем распахнула глаза. — Сянь Ню. Что ты сейчас сказала.
— Что он вернул туфли, госпожа.
— Нет. До этого. Про полдень.
— До полудня остался час, госпожа. — Сянь Ню сделала на всякий случай шаг назад. — И что Вам надлежит быть на площади. Вы сами велели напомнить.
Юй смотрела на неё абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом, а затем взорвалась, забыв про все обиды на придурошного Сань Сана, проигрыш и похмелье!
— ЧАС⁈ ТЫ СКАЗАЛА — ЧАС⁈ Сянь Ню, дрянь ты этакая, почему не разбудила раньше⁈ Почему за ОДИН час⁈
— Госпожа, я будила! С рассвета три раза заходила! Вы кинули в меня тапком и сказали, что умерли от бесчестья!
— Мало ли что я говорю, когда сплю! Ты обязана была меня поднять, даже если бы я кидалась мебелью! — Юй уже металась по комнате, хватая то одно, то другое. — Воду! Горячую! Платье парадное, живее-живее! Где мои шпильки⁈ Где нефритовый гребень⁈ Нужно вымыться, причесаться, наложить лицо, переодеться и ещё доехать через весь праздничный город, забитый народом за ОДИН ЧАС⁈ ДА ЭТО НЕВОЗМОЖНО! Небеса, за что⁈
— Всё уже подготовлено, госпожа, и Ваш наряд и купель. — произнесла деловито Сянь Ню, поправив локон волос.
Юй остановилась и выдохнула:
— Вот за это я тебя и люблю, милая Сянь. — и тут же вспомнила о кое-ком другом, — а вот кое-кого просто не выношу! Всё из-за него! Я бы не напилась так! Аррррх, как же бесит! Я ему ещё припомню! И за подвеску и за сегодня!
— Госпожа, Лусандл просто выиграл в карты. Всё происходящее никак не связано с ним, и Ваша любовь к вину тоже.
Юй приподняла бровь и сделала ОЧЕНЬ важное лицо:
— Ох, маленькая моя Сянь, все события в мире связаны, — она спустила трусы и швырнула их ножкой на кровать, — просто не всем хватает осознанности это разглядеть. Тащи всё! Живо!
— СЛУШАЮСЬ! — Ню вылетела из двери вся смущённая, нечасто ей удаётся увидеть госпожу голой… зрелище, достойное Китая! Нефритовая Богиня во плоти! И наливная белоснежная грудь с малиновыми сосками и длинные ноги с фигуристыми бёдрами, а какой нетронутый цветок, аккуратно остриженный фасад, так и ждёт, когда же объявится достойный хозяин и будет там править, как во дворце.
Сама Юй на миг замерла перед зеркалом. Взглянула на своё лицо. И там было на что посмотреть. Изящные скулы, острый носик, тонкий точённый подбородок. Чтобы увидеть такое лицо в Китае стояли бы в очереди годами, в этом она не соврала вчера.
Но мальчишка отказался.
— Дурак, — хмыкнула Юй. — Даже не понял, что упустил.
И умчалась мыться, поскольку надо спешить на площадь!
Казнь на Дуаньу была обычной частью праздника, как гоночные лодки, закуски цзунцзы и полынь на дверях. Никто уже и не помнил, когда именно так повелось, просто принимали, как должное. В день, когда гонят с рек злых духов, Китай заодно очищал себя и от духов земных — воров, изменников, убийц, казнокрадов и прочей скверны, накопившейся за год. Считалось, что казнь в праздник благая, ибо уходящая на тот свет нечисть уносит с собой и хворь, и неурожай, и порчу, оттого огромная нечеловечески площадь Небесного Спокойствия, вмещающая сотни тысяч, в этот день никогда не пустовала. Народ валил на неё более чем охотно, очиститься, ну и просто поглазеть как прикончат очередного соплеменника.
Сегодняшний Дуаньу превзошёл ожидания властей, так как площадь была битком с утра. Все хотели занять лучшие места.
В центре площади воздвигли высоченный помост. Что именно ждёт приговорённых — петля, плаха или что похуже, пока было не разглядеть: помост завесили алыми полотнами, и до срока увидеть не дозволялось. Что лишь подогревало толпу. Можно сказать, в этом и состояла вся соль праздничной казни, её, если угодно, перчинка, ведь даже имена приговорённых держали в тайне до последнего. Ни глашатаи, ни указы, ни базарные слухи не называли их заранее. Таков был обычай, и обычай мудрый. Назови имена загодя — и половина города не придёт: ну казнят и казнят какого-то конокрада, эка невидаль. А вот когда не знаешь, кого выведут, тут уж приходи и смотри сам, гадай, спорь, бейся об заклад. Казнь оставалась единственным представлением в Поднебесной, где публика до самого конца не знала действующих лиц. И публика это обожала.
— Говорю тебе, торговца солью будут казнить. Того, с восточного рынка, как там его… запамятовал. Он её разбавлял, вот и погорел.
— За соль не казнят, дядя. Палкой отхлабучат, да в ссылку. А тут — что-то покрупнее.
— А я слыхал — главаря банды. Поймали наконец мерзавцев с южной дороги, что купцов резали. Вот их главаря и…
— Какие банды в праздник! Их по будням рубят, кто на них в Дуаньу место тратить будет⁈ Нет, голову даю — кто-то из больших будет! Из чиновных! Уж больно помост нарядный!
— Тише ты про чиновных. За «чиновных» самому недолго под плаху.
— А я что? Я ничего и не говорил, тебе послышалось, братец, ха!
Старуха, торговавшая прям тут же варёными бобами, со всем своим авторитетом вклинилась:
— Я на этой площади шестьдесят лет казни смотрю. И вот вам моё слово, молодёжь, чем выше виновный, тем ярче ткани на помосте. Гляньте, какой нынче… алый. — Она пожевала губами. — Большой кто-то будет. Ох, большой. Берите бобы, почтенные, бобы под хорошую казнь — первое дело.
Бобы брали. Вкусные, зараза. И спорили дальше. Заключали пари — кого казнят, ругались, даже морды били, но самых рьяных быстро разнимали. Одни уже пристраивали детей на плечи, чтоб те видели лучше, другие, протискиваясь, занимали места поближе.
