Впихнула шпильки за длинную батарею. Кстати, первое время меня это удивляло, но Люся подтвердила, что зимой батареи отапливались, а не стояли на каждом этаже для красоты. В моём сознательном детстве ничего подобного не было. Отапливать подъезд! Это с каким угаром нужно проснуться, чтобы подобное в голову втемяшилось.

Парик прижала под грудью корсетом, напялила очки и — вовремя! Нос к носу столкнулась с чуваком, у которого из кармана торчала рация.

На полусогнутых ногах и слегка сутулясь, я вышла из подъезда. К тому же он посторонился, любезно меня пропуская и закрывая своей тушкой от Суховирского, который уже шагал к нам. И, как мне показалось, всё, что он мог запомнить — пышную грудь и огромные, на пол-лица, очки, которые сползли на кончик носа и там застряли.

Я прошла через палисадник и в доме, рядом с детским садом, поднялась на пятый этаж. А потом весело наблюдала, как менты — аж двенадцать человек — дружно обсуждали невнятную ситуацию.

С водилы, как я и предположила, сняли кучу показаний, проверили документы и отпустили. Лицо Суховирского источало при этом такую злобу, что его ярость докатилась даже до меня.

Наверное, стоило уйти и забыть про ювелира, но что-то внутри меня сделать это вполне логическое действие не пускало.

Ну а какого чёрта он натравил ментов? И оставить это безнаказанно? Да ни в жизнь! Мог просто отказаться и сделать мне ручкой, так нет — начал плести про свою тяжкую жизнь, а потом стуканул. Да ещё кому! Сука старая. А сам-то каким образом на дому выполнял заказы? Без крыши, которой он должен был отстёгивать долю малую, не прокатило бы. А Суховирский, который тут как тут, и управдом — мамочка идейной комсомолки — реальное прикрытие. Родственнички!

Когда их осталось только двое: пацан, с лицом лейтенанта, сел на лавочку и принялся наблюдать за задней частью дома, и тот, с авоськой, с которым едва не столкнулась, устроился перед подъездом — мне в голову пришла великолепная идея.

Автомобили ментов только завелись, а я уже слетела с пятого этажа, сделала круг через палисадник и совершенно беспрепятственно проследовала в подъезд, чувствуя затылком на себе внимательный взгляд.

Зеркальце со мной было слишком маленькое, поэтому минут пять потеряла, пока пристроила парик и накладные ресницы. Мазнула помадой губы и утопила кнопку звонка.

Вот хорошее было время! Глазок на двери не ставили, открывали, не спрашивая, кто там. Камеры на подъездах как вид не существовали. Просто прелесть!

Двери в подъезде я открыла незаметно, зажав в руке платок и заслоняя спиной видимость. Больше нигде наследить не могла. И на звонок давила всё тем же платочком.

Открыл мне двери Соломон, и чтобы предотвратить крики и охи, я сразу отключила его, аккуратно опустив на пол.

Яков Моисеевич замер на пороге комнаты, ошарашенно глядя на меня.

— Живой, — успокоила я его, — минут через пару проснётся, поэтому создаём тишину. Чтобы я не нервничала.

— А-а-а, — протянул Яков Моисеевич, не отрывая взгляд от своего отпрыска.

— Бэ, — ответила я, подходя ближе, — что же вы так? Пожилой человек и лжёте. Могли ведь просто сказать, что не будете покупать бриллиант, а вы так некрасиво поступили. Разве вас не учили, что земля круглая?

— Ме-ме, — промычал Яков Моисеевич, — меня заставили. У меня совсем не было выбора. Но деньги есть, вот. Товарищи милиционеры оставили пакет, а в нём вся сумма. Принесли и… — он замолчал, оглянувшись на круглый стол посреди комнаты.

— И оставили деньги, чтобы когда их не будет, вы таки да купили бриллиант?

Я рассмеялась. Очень трудно такое развивалось даже в моём воображении.

Ювелир помотал головой.

— Они забыли, — он попытался улыбнуться, но вышло совершенно неубедительно.

— Менты забыли деньги? — не поверила я такой удаче и при этом сразу соображая, что это ненадолго. Сейчас озабоченность отойдёт на второй план, и они вспомнят. А вспомнят — пошлют кого-нибудь забрать денюжку, и, стало быть, следовало поторопиться.

— Нет, — ответил Яков Моисеевич невпопад и его глаза скользнули на Соломона, который начал подавать признаки жизни. — Возьмите, возьмите их и уходите. Не нужно трогать моего сына. Я вас умоляю.

Яков Моисеевич развернул пакет. Не маленький, надо сказать, пакет. Если перевести в пачки — штук пятнадцать, не меньше. И в чём их нести?

— Сумка есть? — поинтересовалась я у старого еврея.

— Вот, — он взял со стула авоську, — они ведь завёрнуты, и никто не догадается, что у вас деньги. Смотрите.

Он снова упаковал пачки в бумагу, превратив их в прямоугольный пакет, и всунул его в авоську.

Были бы родные, вряд ли еврей так легко с ними расстался, а так — не моё — не жалко. Свалит всё на дамочку, на нападение на сыночка и отмажется. А вот Суховирскому должно было достаться в этом случае по самые гогошары.

Честно говоря, я не знала, что такое гогошары, но Виталик на слёте несколько раз произнёс эту загадочную фразу. Люся сказала, что это перец такой, а не то что я подумала изначально, но встречать сей овощ мне ещё не приходилось.

«Спалю пучеглазую», — пришло на ум. Но я подхватила авоську и, улыбнувшись, сказала:

— Беру только по одной причине. Мне, можно так сказать, была нанесена моральная травма. Я перестала верить в честных людей. Поэтому забираю за моральный ущерб.

Когда я вернулась домой, то обнаружила пустую квартиру. Заглянула в мамину комнату на всякий случай, а то стояла слишком подозрительная тишина.

То, что Илья Спиридонович мог задержаться, в это я вполне верила, но куда могла умотать Прасковья Дмитриевна? А ведь обещала своему ненаглядному борща сварить.

Так как ничего похожего на обещанное не обнаружила, пришлось довольствоваться бутербродами под кофеёк. За этим занятием меня и застал Илья Спиридонович.

Я к тому времени уже и душ приняла и сидела в халатике, декольте и ножки демонстрируя. Совершенно не специально и никого не соблазняя. Вполне нормальное состояние, как у моего кота Барсика. Дома безопасно, и можно спать хоть на голове, что, в принципе, он и делал.

— Чем занимаешься? — поинтересовался Илья Спиридонович, заглядывая на кухню.

А то не увидел у меня в одной руке чашку, а в другой — бутерброд.

Я, перемалывая хлеб с колбасой, пробубнила в ответ нечто неразборчивое. На самом деле, оно и было неразборчивым.

— Вижу, вижу, — ответил Илья Спиридонович так, словно в самом деле перевёл хоть одно слово.

Он выдвинул табуретку и уселся напротив.

Пришлось пережевать, проглотить и запить, учитывая странный взгляд подполковника.

— Что? — спросила я, когда во рту не осталось ни крошки.

— Ничего, — он помотал головой, — вспомнил серию девушек сегодня. Маньяк. Ты что-то слышала?

— Я на слёте была, дядя Илья, — я пожала плечами, — если что и было, то нет. Ничего.

— И никаких странных видений?

— Если что и было тогда, — повторила я, — то по чистой случайности, без каких-либо цыганских ясновидящих. С тех пор ничего.

Илья Спиридонович замялся.

Я открыла рот, чтобы откусить от бутерброда кусок, но, заметив настороженный взгляд, сдвинула брови.

— Что-то ещё?

— Да нет, — он поднялся на ноги, — просто кое-что произошло.

— И? — поинтересовалась я, — что-то от меня требуется?

— Нет, — махнул рукой Илья Спиридонович. Он посмотрел выразительно на вырез в халате и, вздохнув, добавил: — Я бы подумал нечто нехорошее, но у тебя алиби. Железобетонное.

— Чего? — спросила я, делая вид, что вообще не понимаю, о чём речь, и надкусила бутерброд.

Скорее, чтобы иметь возможность поразмышлять. Алиби он нашёл. Не так явно смотрел бы, могла и не догадаться, но в данном случае всё понятно. Для длинноногой красавицы, ограбившей ювелира, грудь слишком большая, а для девочки в очках — наоборот.

Действительно алиби, но с чего он вообще решил, что я там с какого-то бока нарисовалась? Или кому подобное в голову пришло? Суховирскому? Допросили ювелира, и он обалдел от того, как незнакомка сыночка уложила? Провёл параллель, вспомнив, как я в РОВД точно так же отправила в нирвану психиатра?