— Очень жаль, очень жаль, — проговорил Михаил Петрович, — а по поводу анализов никаких изменений?

— Молодой человек, ну какие могут быть изменения? Первый и второй образец — самые близкие родственники. Я вам это расписал на четырёх страницах. Учитывая, что образец номер один принадлежит женщине лет сорока, а образец номер два — шестнадцатилетней девочке, это мать и дочь.

Профессор Вяземский и Михаил Петрович разговаривали ещё двадцать минут, но ничего существенного в их разговоре больше не проскользнуло.

Ивасишин выключил магнитофон и замер перед Андроповым.

Юрий Владимирович ещё с минуту молча размышлял, а потом махнул рукой.

— Неинтересно. Результатам профессора Вяземского я доверяю. Пусть Солдатов забирает в свою гвардию. Там ей самое место. Глянем на неё через годик.

Дверной звонок разбудил меня в начале восьмого.

— И кого это принесло в такую рань? — пробурчала я, натягивая халат. — Если, блин, это опять менты, желающие вселиться в квартиру, то я точно вас спущу с лестницы. Козлы!

Едва я открыла дверь, как в коридор ввалилась Люся с горящими от возбуждения глазами.

— Люся, ты на время смотришь? Я легла в два часа ночи. Какого чёрта? Или нам снова на консультацию?

Она меня словно и не расслышала.

— Это правда? — прошептала она.

— Что правда? — переспросила я, спросонья не понимая вопроса.

— Что ты Герой Советского Союза. Это правда?

— И ты ради этого разбудила меня в такую рань? — возмущённо отозвалась я.

— Да я еле-еле дождалась, когда предки на работу свалят, — восторженно произнесла Люся. — Я с шести утра не сплю и жду. Вчера слышала, как они на кухне обсуждали это. Меня спрашивали, за что тебя наградили, а я ничего не знаю. Почему ты мне ничего до сих пор не рассказала? Это же нечестно. Говорила, что мы с тобой подруги, а я узнаю последней такие новости, — затараторила Люся крепко обнимая меня.

Ещё и родителей предками назвала, а до сих пор были исключительно родители. Глядишь, и сленгом из двадцать первого века скоро может заговорить, хотя я сама его перестала использовать. Ну, или почти. Периодически словечко промелькнёт, и всё. Сразу соображала, что произнесла незнакомое слово, по вытянутым лицам собеседников. Даже те, кто в принципе неплохо знал английский язык, не соображали, о чём это я.

— Люся, — я скривилась, — меньше знаешь, крепче спишь.

— Но мне-то можно было рассказать, — продолжила монолог Люся, — тебя наградили, когда ты в Москву ездила? А кто тебя награждал? Сам Леонид Ильич? Это он потому приезжал к нам в лагерь? Это ведь за бензовоз, когда все думали, что ты погибла? Мне предки, знаешь, какой допрос учинили. Мне пришлось немножко рассказать. А покажи Звезду Героя. А она действительно золотая?

Кажется, я набычилась. Поэтому, отстранившись от девчонки, глянула в зеркало и, убедившись, что так и есть, попробовала расслабиться. К тому же и подружка отпрянула назад, разглядев на моём лице злобное выражение.

— Покажешь? — умоляюще произнесла Люся. — Ты ведь даже не представляешь, что это для меня значит. Только представь: мы с тобой с детства дружим, никогда не ссорились, ну разве что пару раз по пустякам. В садик один ходили, в одну группу, и тут вдруг…

Она замолчала, прижав руки к груди.

— Что вдруг? — спросила я.

— Как что? Ты моя самая лучшая подруга и Герой Советского Союза. Моя подруга — Герой Советского Союза. Ты даже не представляешь, что это такое.

— Не представляю, — согласилась я, — ну проходи. Всё равно уже разбудила. Я пока кофе сварю. Будешь?

Люся пролетела мимо меня в комнату.

— В ящике, — крикнула я вдогонку и ушла на кухню.

Когда я вернулась в комнату, Люся всё ещё продолжала разглядывать звезду.

— Так тебе и орден Ленина дали, — восторженно заявила она, — и медаль комсомольскую. Я такую никогда не видела.

— Орден Ленина вместе с Золотой Звездой идёт, — сказала я, усаживаясь в кресло, — а комсомольский значок добавили к остальному.

Не может же простой комсомолец быть героем. Такому обязательно нужно быть примером. Хотя зря они решили, что Синицына в образе Бурундуковой может подать пример. А если и подаст, то лучше его не повторять.

— Ты продолжай восторгаться, — сказала я, — а я пока в душ схожу.

— Ага, — кивнула Люся и вновь поднесла Золотую Звезду к лицу, — такая тяжёлая.

Я успела сходить в ванну, сделать ещё чашку кофе, а Люся всё так же продолжала играть с наградами.

— Кофе будешь с бутербродами? — спросила я, так как желудок заурчал.

— Кофе нет, лучше чай, — отозвалась Люся.

Я позвала её на кухню и поставила чайник.

— Твои сегодня приезжают? — поинтересовалась она, когда мы успели прикончить по пять бутербродов и, не дожидаясь ответа, сказала: — Вкусно с рыбой. А ты где её покупала?

— В тринадцатом, — ответила я, чтобы не рассказывать про поход в спецмагазин.

— Ух ты, — сказала Люся, — нужно будет вечером папе сказать. Он такую рыбу любит. Если, конечно, она ещё есть.

Я по этому поводу не стала её расстраивать. Помыла посуду и сообщила, что мне нужно пару платьев ушить для себя.

— Шей, — согласилась Люся, — я пока схожу, сифон заправлю. Они в девять открываются. Если повезёт, буду первой. Или ты тоже пойдёшь?

— Какой сифон? — заинтересовалась я.

— С газировкой.

— Э-э-э, — протянула я, — что ты имеешь в виду?

Люся пожала плечами.

— Берёшь сифон и идёшь на станцию. Там его заправляют газировкой. Вкусно.

— А у нас есть сифон?

Ещё не поняв, что это такое, тут же заинтересовалась. Ясен пень, газировка лучше воды из-под крана.

— Конечно есть, — закивала подружка, — мы часто вдвоём ходим.

— И где он? — я порыскала глазами по кухне, потом, вспомнив что-то, высунулась на балкон.

Примерно такой был у нас, когда я была маленькой, но мы его заправляли сами — баллончиками. У этого место под баллоны отсутствовало. Но, видимо, ещё не придумали, и потому ходили на какие-то станции. Ещё сироп купить, и дома всегда будет сладкая вода.

— Иду с тобой, — подтвердила я и, вручив сифон Люсе, ушла переодеваться.

Без двадцати девять на заправку сифонов уже была очередь человек в двадцать, среди которых четыре одноклассника. Так как они стояли кучно, мы аккуратно ввинтились в середину очереди. Едва успела предупредить Люсю, чтобы ни гу-гу. А то уже успела рот открыть.

— Вот я их сейчас огорошу! Надо было надеть на себя медали, представляешь, как здорово!

— Куда? — я ухватила Люсю за руку и зашипела на неё: — Молчать!

— Почему? — удивилась подружка.

— Потому, — ответила я, — давай ещё на всю очередь начнёте орать. Никому ни слова.

— Ладно, — потупилась девчонка, — а когда заправим сифоны и отойдём?

— Нет, — категорично заявила я.

Люся тяжко вздохнула и кивнула.

— И вообще никому. Понятно?

— Понятно, — с грустью в голосе ответила Люся.

Когда шли обратно, задержались на площади. Прямо на дороге выгрузили краном бетонную плиту, а с другого грузовика — искорёженный легковой автомобиль. И так было понятно, что выжить после такой аварии шансов было ноль, но рядом установили табличку, в которой сообщалось, что четверо пассажиров и водитель погибли на месте. Причина — скорость. Словно памятник и эпитафия. А в будущем о таком не заботились, а зря. Понатыкали бы на каждом выезде из города, глядишь, и аварий меньше было бы.

Мальчишки с класса остались и дальше разглядывать останки, переговариваясь. Да и народу набежало позыркать. Все с умным видом перечисляли, что в автомобиле вышло из строя, и спорили, можно ли его восстановить.

Можно, конечно, если поменять кузов и остальные детали.

Закончила я возиться с платьями около четырёх часов дня. Как раз вовремя.

Только сложила, как явилась Мария Александровна.

— Ага, — сказала она, увидев меня.

Я почему-то сразу подумала, что придётся шить ещё пару часов, но, как выяснилось, дизайн одежды в данный момент Люсину маму не интересовал вообще.