Гинзбург, например, выслушав доклад Беляева, задал всего несколько вопросов о сроках поставки панелей, поинтересовался состоянием подъездных путей и просто кивнул. Всё это заняло от силы минут двадцать, пока после демонстрации монтажа мы ждали пока подъедут машины. Обычно наркомовские комиссии проводят на объектах по нескольку часов, въедливо изучая каждую мелочь. Здесь же создавалось впечатление, что нарком и его спутники выполняли какую-то заранее согласованную формальность. А чего стоит пассивность наркомовской свиты, хотя представители вон какие грозные. Непонятно совершенно.

Виктор Семёнович сидел рядом молча, глядя в окно машины. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как напряжённо он сжимает челюсти. Что-то его явно беспокоило, но делиться своими соображениями он, похоже, не собирался.

Ответ на мучивший меня вопрос я неожиданно получил, когда мы подъехали к зданию партийного дома. Виктор Семёнович умчался вперед, а я замешкался, ожидая когда подойдет Андрей и принесет мне трость из нашей машины. Нога очень устала и ходить без дополнительной опоры трудновато.

яЗайдя в подъезд, я внезапно увидел одного из полковников, сопровождавших комиссара Воронина. Он стоял у окна и, судя по всему, поджидал именно меня. Руки его были сложены за спиной, поза выражала спокойное ожидание человека, привыкшего добиваться своего.

— Полковник Баранов, представитель Наркомата обороны, — полковник достаёт из кармана и разворачивает новенькое служебное удостоверение.

Делает это он не спеша, похоже, что особого навыка предъявлять служебные удостоверения личности у него нет. Движения его неторопливы и даже немного неуклюжи, словно он впервые выполняет эту процедуру. Благодаря этой медлительности я успеваю прочесть надпись на красной обложке:

«НКО главное управление контрразведки 'СМЕРШ».

Внутри меня что-то похолодело. СМЕРШ появляется не просто так и не для обычных бесед. Но подавать вида я не стал.

— Старший лейтенант Хабаров, — представляюсь я и демонстративно начинаю доставать своё удостоверение из кармана своего кителя.

Полковник этого явно не ожидал и на мгновение даже растерялся. Его глаза чуть расширились, брови удивлённо поползли вверх. Видимо, такое поведение тех, с кем привык работать «представитель Наркомата обороны», ему очень непривычно. Обычно люди наверное теряются при виде удостоверения СМЕРШа, начинают нервно оправдываться или испуганно молчат, а тут перед ним человек, который спокойно достаёт в ответ своё. Но он быстро справляется со своей мимолётной растерянностью, неожиданно для меня почти дружелюбно улыбается и спокойно убирает удостоверение обратно в карман.

— Нам надо, Георгий Васильевич, побеседовать, — обращение по имени-отчеству очень неожиданное, и теперь уже я оказываюсь немного растерянным. Полковник произносит моё имя так, словно мы давно знакомы, и в его голосе нет ни угрозы, ни официальной сухости. — Думаю, лучше всего нам с вами пройти в кабинет к товарищу Андрееву. Он уже в курсе и ждёт нас.

— В курсе чего именно, товарищ полковник? — не удержался я от вопроса.

— Обо всём, что касается вашей персоны и обстоятельств, которые нас сейчас интересуют, — уклончиво ответил Баранов. — Прошу, идёмте. Всё остальное обсудим в кабинете.

Я иду по коридору и пытаюсь придумать какую-нибудь правдоподобную версию происходящего. На какое-либо задержание ситуация явно не тянет, в то же время немного сзади и левее идёт полковник, только что предъявивший мне удостоверение личности сотрудника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны, то есть центрального аппарата этого нового ведомства. И он прибыл из Москвы одновременно с комиссией Гинзбурга, и это скорее всего не совпадение, а взаимосвязанные события. Значит, визит наркома был прикрытием для чего-то более серьёзного.

Но если у военной контрразведки есть какие-то вопросы ко мне, а предложение побеседовать означает именно это, а не желание, например, выслушать какие-либо мои предложения или соображения, то почему полковник сказал, что побеседовать нам лучше всего в кабинете товарища Андреева? Ведь логично было бы пригласить меня на свою территорию, каковой, например, является Управление товарища Воронина. Там и кабинеты для допросов есть, и вся необходимая обстановка. Там протоколы, стенографистки, свидетели при необходимости. А тут приглашение в партийный кабинет, словно речь идёт о рабочем совещании, а не о проверке со стороны контрразведки.

Может быть, Виктор Семёнович как-то замешан в этом деле? Или, наоборот, он выступает моим поручителем перед органами? Вопросы роились в голове, но ответов на них не было.

Погружённый в эти тревожные мысли, я не заметил, что мы дошли до дверей объединённой приёмной. Полковник по-хозяйски открыл её дверь и жестом предложил мне зайти. Движение его было уверенным, привычным, словно он здесь не первый раз.

В знакомой мне приёмной за секретарским столом сидел незнакомый мне сотрудник почему-то в военной форме без знаков различия, который спокойно посмотрел на нас и тут же продолжил чтение какого-то документа, от которого мы его отвлекли. Взгляд его был холодным, профессиональным, оценивающим. Судя по выправке и манере держаться, тоже из органов. Спина прямая, плечи расправлены, руки лежат на столе так, что в любой момент можно вскочить.

Дверь в кабинет Виктора Семёновича полковник тоже открыл своим хозяйским жестом и первым шагнул через порог.

— Разрешите, товарищ второй секретарь горкома? — его слова прозвучали так непривычно и неожиданно официально, что я немного споткнулся, идя следом за ним, и чуть не врезался в его широкую спину.

«Вот была бы хохма, — подумал я, — врезаюсь я в московского гостя, и мы с ним на пару вытягиваемся на пороге кабинета Виктора Семёновича. Интересно, что бы сделал товарищ, сидящий за секретарским столом? Побежал бы нас поднимать или продолжил читать свой документ? А может быть, решил бы, что на полковника напали, и выхватил бы оружие?»

Эта мысль меня неожиданно развеселила, и я вошёл в кабинет с улыбкой до ушей.

Полковник словно что-то почувствовал и обернулся именно в этот момент. Моя улыбка, похоже, его потрясла, и он растерянно развёл руками.

— Виктор Семёнович, где вы такого кадра откопали? — в его голосе звучало неподдельное изумление. — Я представляюсь и достаю своё удостоверение, он в ответ тоже представляется и пытается предъявить мне своё. Приглашённый для беседы в кабинет своего начальника заходит с улыбкой до ушей, — полковник не сдержался и тоже заулыбался. — Непорядок, товарищи. Совершенно не по уставу.

— Может быть, товарищ полковник, это именно то, что отличает наших людей от ваших обычных собеседников, тех к кому у вас есть резонные претензии? — осторожно предположил я. — Сознание собственной правоты и чистой совести.

— Возможно, возможно, — задумчиво протянул Баранов. — Хотя чистая совесть и невиновность, увы, не всегда совпадают в нашей практике.

Виктор Семёнович тоже коротко улыбнулся и тут же деловым тоном предложил:

— Давайте, товарищи, не будем терять время. Думаю, нам надо быстрее всё обговорить и двигаться дальше. У нас ещё совещание через пару часов, а к нему нужно подготовиться.

— Совершенно верно, — согласился полковник. — Время сейчас дорого.

Полковник достал из кармана кителя конверт, раскрыл его, достал оттуда фотографию и протянул её мне.

— Посмотрите, Георгий Васильевич, вы встречали когда-нибудь этого человека? Внимательно посмотрите на лицо.

На фотографии был изображён мужчина лет тридцати пяти в обычном деловом костюме с галстуком на фоне какого-то двухэтажного здания. Снимок был сделан при хорошем освещении, лица видно чётко. Фотография, вероятно, сделана где-то в фашистской Германии, так как сзади чётко виден вход в заведение с вывеской на немецком, у входа в которое стоят с молодыми дамами два эсэсовца в чёрной форме. Один из них курит, опершись на перила, второй о чём-то оживлённо беседует со своей спутницей.