Гольдман слегка побледнел. Директор стратегического предприятия — это был совсем другой уровень ответственности.

— Вот теперь вроде бы всё, — закончил Андреев. — Так что давайте, товарищи, начинайте работу. Новости из Москвы не отменяют уже составленные производственные планы. Сегодня в полдень начало монтажа. А с тобой, Георгий Васильевич, пойдём, прогуляемся. Поговорить надо.

Буря в голове, вызванная словами Виктора Семёновича, уже почти улеглась, и я вновь обрёл возможность спокойно мыслить и адекватно воспринимать происходящее. Но внутри всё ещё бурлило, слишком много информации свалилось разом.

Мы вышли на улицу. Утро было свежим и ясным. Я подставил лицо приятному лёгкому летнему ветерку, стараясь прийти в себя. Виктор Семёнович достал папиросу и как-то очень нервно прикурил. Руки у него слегка дрожали, я заметил это и удивился. Он всегда был спокойным и собранным.

— Ты знаешь, Егор, страшно мне, — неожиданно сказал он, выдыхая дым. — Никогда не боялся ответственности, всегда шёл на самые трудные участки. А последнее время что-то как сломалось внутри. Особенно когда жена приехала. Думал, легче будет, а получилось наоборот.

Он помолчал, затянулся снова.

— Знал, конечно, что она там рвёт душу, пытаясь объять необъятное. Спасает раненых, дежурит сутками, недосыпает, недоедает. Но это всё было как-то отстранённо, понимаешь? Видеть-то это не видел, только письма читал. А тут вот на глазах. Смотрю на неё и понимаю, насколько она измучена.

Виктор Семёнович остановился, посмотрел куда-то вдаль.

— Мы же ничего не знаем о судьбе дочери, — в голосе его прозвучала боль. Виктор Семёнович никогда ничего не говорил о своих детях, и я даже не знал, есть ли они у него. — Лена, наша дочь, не успела эвакуироваться из Харькова, когда немцы подошли. Думала, успеет, всё откладывала отъезд. А муж у неё был политработник. Погиб ещё в финскую войну. Вот Ксения моя и рвёт душу, и за раненых болит, и за дочь не знает, жива ли, где.

Он закашлялся и выбросил папиросу.

— Будешь медсанчасть на заводе организовывать, возьми Ксению Андреевну главврачом. Она хороший врач, опытный. И ей тут легче будет, чем в госпитале. И Андрей пусть семью перевозит сюда, пока есть возможность.

Я кивнул.

— Хорошо, Виктор Семёнович. Всё сделаем.

— Вот и ладно. Ну, пошли, времени мало. Скоро начало.

В полдень мы начали монтаж первого опытного дома в Верхнем посёлке Тракторного. На площадке собралось много народу, не только наши рабочие, но и просто любопытные, жители посёлка. Абсолютно все наши работники уже знали о новостях из Москвы, и это сразу же было видно по людям. Они держались по-другому, с достоинством, с осознанием важности момента. Оказывается, они делают огромное государственное дело, и это придавало каждому движению особый смысл. Это был не просто монтаж экспериментального дома. Это было начало новой эры в строительстве.

Виктор Семёнович, конечно, остался на заводе, что неудивительно. Начало монтажа первого настоящего панельного дома, момент на самом деле исторический. Не только для нашего завода, но и для всей страны. И буквально минут за сорок до его начала я понимаю, как же мы всё лоханулись. Товарищи дорогие, а где корреспонденты и прочие фотографы? Никто из нас даже не подумал об этом. А ведь такое событие должно быть запечатлено для истории, для будущих поколений строителей.

Но через несколько минут после осознания этого провала всё становится на свои места. Алексей Семёнович оказался на высоте и тоже приехал к нам, и не один. С ним советская областная и городская советская власть, комиссар Воронин и товарищи из «Красной Звезды», пишущие и снимающие. Видимо, кто-то из руководства всё же проявил дальновидность и позаботился о хронике этого момента. Чуянов, не даром обкомом руководит и оказался в этом деле на шаг впереди всех нас.

Пишущие и снимающие что-то спросили у Чуянова, тот махнул рукой в сторону площадки, и корреспонденты как тараканы разбежались в разные стороны: кто начал сразу же снимать, а кто-то записывать и пытаться брать интервью у рабочих и инженеров завода. Стройплощадка мгновенно превратилась в настоящий пчелиный улей. Фотографы щёлкали затворами, кинооператор крутил ручку своего аппарата.

Мы с Гольдманом в принципе можем это пресечь, на мой взгляд достаточно фото и киносъёмки. Слишком много посторонних могут помешать работе, отвлечь монтажников в самый ответственный момент. И пока я соображал, что с этими господами делать, комиссар госбезопасности решение принял немного быстрее. Он что-то сказал своим сопровождающим, и кино и фотосъёмка ровно без пятнадцати двенадцать закончилась, вернее, остался только один знакомый мне товарищ из армейской газеты. Остальные корреспонденты были вежливо, но твёрдо отведены в сторону. Воронин умеет работать быстро и без лишних слов.

В этот момент я обратил внимание на двух совершенно не знакомых мне чекистов. Все старшин офицеры управления мне чисто внешне знакомы, а эти двое новички и в них я каким-то внутренним чувством почувствовал коллег-строителей и мгновенно решил, что это строители-инспектора из органов, негласные конечно.

Процессом на стройплощадке руководит Владимир Федорович. Он в гордом одиночестве подходит к подготовленному фундаменту и смотрит на свои часы. За его спиной на приличном расстоянии, четко обозначенном яркими красными линиями и бичевкой, сгрудились все прибывшие, притихшие в ожидании. Напряжение ощущается почти физически, словно в воздухе натянута невидимая струна. Рабочие на площадке застыли в готовности, каждый на своём месте, каждый знает свою задачу. Крановщик уже готов начать подъем первой панели, ожидая только сигнала. Стропальщики проверили крепление в последний раз. Ровно в полдень неожиданно раздаётся выстрел из стартового пистолета, и на строительной площадке тут же началось движение. Пошла работа!

Десять человек, все в одинаковых наглаженных белых халатах, начали хронометраж начавшегося процесса. У каждого в руках блокнот и карандаш, секундомеры отсчитывают время каждой операции и фотоаппараты. Они записывают каждое движение, каждый этап установки панели и делают фотографии. Владимир Федорович ни во что не вмешивается, но внимательно за всем наблюдает. Он медленно обходит площадку, останавливаясь то у одной группы рабочих, то у другой, оценивая их движения. Иногда кивает одобрительно, иногда хмурится.

Мне так и хочется присоединиться к нему, проснувшийся во мне заслуженный строитель России просто рвётся на строительную площадку, руки сами тянутся к инструментам, но нельзя. Я всё, что от меня зависело, сделал, и теперь это дело должно зажить своей жизнью. Вмешиваться сейчас означало бы показать в том числе и недоверие к людям, которым мы доверили этот исторический момент. А они заслужили его, это доверие, доказали свою квалификацию во время пробных монтажей.

Наши пробные монтажи, естественно, даром не пропали, и первая панель заняла своё законное место через двадцать пять минут. Время отличное, даже лучше, чем мы рассчитывали при тренировках. Панель встала ровно, без перекосов. Когда кран поднял вторую панель, я услышал, как облегчённо выдохнул Илья Борисович, который стоял сзади меня.

— Ты знаешь, Георгий Васильевич, у меня почему-то чуть ли не в последнюю минуту перед началом появился какой-то страх, — признался он тихо, чтобы не слышали стоящие рядом. — Всё-таки такое ответственное мероприятие. Столько народу приехало, столько взглядов на нас устремлено. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг панель упадёт или криво встанет? Но всё обошлось, слава богу.

Мне показалось, что он готов перекреститься, но Гольдман только махнул рукой и направился на завод, благо это рукой подать. Облегчение на его лице было очевидным.

И мне тоже ужас как захотелось уйти отсюда. Напряжение последних дней, вернее недель, внезапно спало, и начала наваливаться сонливость. Причём такая, что я реально почувствовал, что сейчас просто упаду, заснув стоя. Ноги стали ватными, перед глазами поплыли круги, голова стала тяжёлой. Организм взял своё, требуя отдыха после всех этих бессонных ночей и нервного напряжения. Кошевой, который, естественно, был где-то рядом, тут же подошёл ко мне и тихонько предложил: