Он сделал паузу, затянулся трубкой и добавил:

— Жду доклада десятого июня. Идите, товарищ Берия.

Лаврентий Павлович вышел из кабинета с чётким пониманием масштаба задачи. Времени было мало, а дело требовало тщательной подготовки. Нужно было не просто сорвать немецкую диверсию, но и провести операцию так, чтобы она стала уроком для всех, кто решит вмешиваться в советские дела. А это означало кропотливую работу, привлечение лучших оперативников, безупречную координацию всех служб.

Он уже мысленно составлял план действий, определял исполнителей, прикидывал сроки. Десятое июня, меньше двух недель. Времени на самом деле достаточно, но работать придётся без сна и практически отдыха и естественно без выходных.

Написание отчёта о проведённой инспекции Сталинграда заняло у Гинзбурга немного времени. Он ещё в самолёте набросал подробные тезисы, обдумывая каждую формулировку и взвешивая каждое слово. Выводы вообще успел сформулировать полностью, записав их мелким аккуратным почерком в служебный блокнот. Фактически их оставалось только переписать начисто и проверить на ошибки.

Мнение других участников инспекции в данном случае Семёна Захаровича Гинзбурга совершенно не интересовало. Он видел всё своими глазами, разговаривал с нужными людьми и составил собственное представление о ситуации. Около полудня 30 мая нарком с чистой совестью распорядился как можно скорее распечатать его отчёт и подать ему на проверку.

Секретарь записал указание, кивнул и вышел из кабинета. Гинзбург откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Усталость давала о себе знать, но расслабляться было рано.

Нарком после одного неприятного инцидента в сорок первом году всегда ещё раз лично тщательно проверял подаваемые на подпись документы. Однажды его самая надёжная сотрудница, про которую говорили, что за ней не надо ничего проверять, так качественно она всегда работала с документами, ошиблась целых три раза в документе, который был предназначен товарищу Сталину. Времени перепечатывать не было, и пришлось объяснять задержку с подачей важнейших предложений.

Семён Захарович, наверное, до конца своих дней не забудет взгляд Сталина, которым тот его наградил, и звенящую тишину, наступившую в кабинете. Казалось, даже часы на стене перестали тикать. Сталин молча держал документ в руках, и каждая секунда этой тишины растягивалась в вечность.

Товарищ Сталин отошёл к своему рабочему столу, раскурил трубку, которую держал в руке, и сделал затяжку. Таких глубоких затяжек Гинзбург у Верховного не видел ни до, ни после. Дым поднимался к потолку медленными клубами, а в кабинете по-прежнему стояла гнетущая тишина.

Затем он медленно подошёл к Гинзбургу и тихо, спокойно сказал:

— Люди не машины, товарищ Гинзбург. Всегда помните поговорку: доверяй, но проверяй.

Это была не угроза и не выговор. Это было нечто большее, урок, который Семён Захарович усвоил навсегда. С тех пор каждый документ проходил через его руки дважды, а иногда и трижды.

Никаких ошибок в поданных ему отпечатанных четырёх экземплярах отчёта нарком не обнаружил. Он внимательно вычитал каждую страницу, проверил все цифры, сверил фамилии. Всё было безупречно. Гинзбург подписал все четыре экземпляра размашистой уверенной подписью и распорядился тут же отправить два товарищу Вознесенскому, один товарищу Берия. Четвёртый экземпляр остался у него для архива.

Николай Алексеевич Вознесенский, член ГКО, председатель Государственной плановой комиссии при Совете народных комиссаров СССР и член комитета при Совете народных комиссаров СССР по восстановлению хозяйства на освобождённых территориях, естественно, в общих чертах положение дел с восстановлением Сталинграда знал. Занимаемые должности просто обязывали быть в курсе всех крупных строительных проектов. По большому счёту он был уверен, что анонимка, поступившая в ЦК, клеветническая. Подобные доносы были обычным делом, кто-то пытался свести счёты, кто-то перестраховывался, кто-то искал лёгкого продвижения по службе. Но всё равно выводы, сделанные наркомом строительства, его потрясли.

Вознесенский сидел в своём кабинете, держа перед собой отчёт Гинзбурга, и перечитывал его уже второй раз. Не найти ни одного заслуживающего внимания недостатка! Одни хвалебные отзывы, а сами выводы составлены в превосходных тонах. Гинзбург обычно был человеком взвешенным и осторожным в оценках, не склонным к преувеличениям. Если он написал такой отчёт, значит, в Сталинграде действительно происходит нечто выдающееся.

Но больше всего Вознесенский был потрясён предложениями Гинзбурга. Это были на самом деле не предложения, а требования, сформулированные чётко и категорично.

Народный комиссар строительства СССР Гинзбург требовал признать созданный в Сталинграде экспериментальный завод панельного домостроения предприятием, имеющим стратегическое значение, со всеми вытекающими из этого практическими решениями. Далее шёл подробный список необходимых мер: особые нормы снабжения, бронирование работников, режим секретности, финансирование по линии оборонных предприятий и прочее.

Николай Алексеевич был уверен, что решающее слово в этом деле будет принадлежать не ему. Окончательное решение примет товарищ Сталин, как это всегда бывало в вопросах стратегической важности. Но ещё больше он был уверен, что в ближайшие день-два услышит слова-вопрос товарища Сталина, обращённые к нему:

— Товарищ Вознесенский, каковы ваши предложения по данному вопросу?

Вознесенский отлично знал, что к такой встрече нужно готовиться заранее. Приходить к Верховному без чётко продуманной позиции было недопустимо. Поэтому Николай Алексеевич тут же распорядился вызвать необходимых ему специалистов подчинённой ему плановой комиссии для срочной выработки этих предложений.

Виктор Семёнович, видимо, решил держать руку на пульсе и немного лично порулить в нашем деле. По крайней мере, именно так я расценил его распоряжение Беляеву о созыве срочного совещания. Такие внезапные проверки были в его стиле: появиться неожиданно, оценить обстановку своими глазами, задать несколько острых вопросов и сразу понять, как идут дела на самом деле. Но надо сказать меня он так не проверял.

Сидор Кузьмич опять оказался на высоте. Когда мы приехали в управление треста, он был во всеоружии. Беляев уже успел оперативно провести совещание с ключевыми специалистами, и Степан Иванович без лишних слов предложил ознакомиться с планом предстоящих работ на две недели.

План лежал на столе, несколько листов, исписанных мелким убористым почерком, с таблицами, графиками и подробными расчётами. Я взял документы и начал внимательно изучать.

Я внимательно всё прочитал. План был составлен грамотно и последовательно. Учтены все этапы работ, просчитаны сроки, распределены ресурсы. Я не нашёл никаких изъянов или ошибок в предложенном плане работ. Виктор Семёнович читал медленнее меня, иногда останавливался и что-то помечал карандашом на полях. Наконец он закончил и спросил:

— У тебя, Георгий Васильевич, есть замечания или дополнения?

— Таковых, Виктор Семёнович, не имеется, — ответил я чётко. — Наши товарищи, — я показал на Беляева и Кузнецова, — на высоте. План продуман до мелочей.

— Хорошо, — кивнул Виктор Семёнович и отложил документы в сторону. — Тогда никаких дополнительных совещаний проводить не будем, — решительно и безапелляционно заявил он. — Немедленно приступайте к работе. И составь мне, Сидор Кузьмич, ещё одну бумагу. Вот это всё, — он показал на план работ, — но с ещё одной дополнительной колонкой: результат выполнения. Будем отслеживать ход работ ежедневно. Понятно?

— Так точно, товарищ Андреев, — отрапортовал Беляев. — Будет исполнено.

— Вот и славно. Тогда за работу, товарищи.

Следующие две недели пронеслись как один миг. Всё это время я провёл на заводе у Гольдмана. Мы ещё и ещё всё проверяли, прикидывали разные варианты, советовались с мастерами. Провели не два, а четыре пробных монтажа. Каждый раз находились какие-то мелочи, которые требовали доработки. То крановщик не мог точно подать панель, то крепления оказывались недостаточно надёжными, то последовательность операций требовала изменения.