— А так называемое черкасовское движение? — задал Гинзбург последний интересующий его вопрос, на который получил совершенно неожиданный ответ.

Ковалёв усмехнулся и, подняв голову, посмотрел куда-то вдаль, словно видя перед собой картины, которые хотел описать.

— Вы, Семён Захарович, скоро поедете через разрушенные районы города и сами всё увидите, — начал он, и в его голосе появились особые нотки. — Тысячи женщин и детей, плохо одетых и полуголодных, разбирают завалы, отбирают в них целые кирпичи, розетки и выключатели собирают как какую-то драгоценность, сматывают уцелевшие провода. Для того чтобы не простаивала техника, сотни женщин сели за рычаги имеющейся строительной техники. Каждый день видны результаты этой работы. Абсолютно везде планы восстановительных работ перевыполняются.

Он замолчал, и Гинзбург понял: здесь не нужны слова. То, что делают эти люди, — это и есть настоящий героизм. Не на фронте, под огнём, а здесь, в тылу, разбирая руками, до крови исцарапанными, развалины героического города.

Гинзбург ничего не сказал Ковалёву в ответ. Он молча пожал ему руку на прощание, и в этом рукопожатии было больше, чем в любых словах благодарности. Затем нарком направился к Хабарову, молча наблюдавшему за происходящим.

Молодой старший лейтенант выпрямился в натянутую струна, готовясь к разговору с наркомом. Его лицо оставалось спокойным, но Гинзбург заметил лёгкое напряжение в позе и сжатые пальцы на рукояти трости. Хабаров явно волновался, хотя и старался этого не показывать.

Когда мы приехали на тракторный завод, день близился в своей середине. Солнце стояло высоко, нещадно припекая крыши цехов и превращая заводскую территорию в настоящую жаровню. Я сначала зашёл к Гольдману, наш экспериментальный завод располагался рядом с ремонтными цехами, буквально через проходную, в нескольких десятках метров. Удобное расположение, позволявшее в любой момент воспользоваться помощью оборудованием и специалистами основного производства.

Никакой суеты у нас я не увидел, и это меня порадовало. Все продолжали заниматься своим делом, словно сегодняшний день ничем не отличался от обычного рабочего. Монтажники методично проверяли оборудование, обходя каждую единицу техники по кругу. Технологи склонились над большими чертежами, разложенными на импровизированном столе из досок, сверяли технологические карты, что-то отмечали карандашами. Крановщик медленно поворачивал стрелу крана туда-сюда, проверяя механизмы подъёма и поворота, прислушиваясь к работе двигателя. Даже стропальщики не теряли времени зря, раскладывали стропы, проверяли каждое звено, каждый карабин.

Я поднялся по скрипучим деревянным ступеням в недавно построенное здание конторы. Дощатое строение пахло свежим пиломатериалом и машинным маслом. Илья Борисович сидел за простым деревянным столом, покрытым клеёнкой, и разглядывал какие-то чертежи, время от времени делая на полях аккуратные карандашные пометки. Рядом лежала стопка технологических карт, перевязанных бечёвкой. На подоконнике стоял наполовину пустой стакан с остывшим чаем.

— Ну что, товарищ директор, готовы к строгому наркомовскому экзамену? — шутливо спросил я Гольдмана, останавливаясь в дверях и облокачиваясь о косяк.

— Конечно готовы, — спокойно ответил Илья Борисович, откладывая карандаш и поднимая на меня усталый взгляд. — Если бы не визит наркома, я бы уже распорядился начать. Всё подготовлено, люди на местах, оборудование проверено. Только команду дать осталось.

Он встал из-за стола, потянулся, разминая затёкшую спину, и подошёл к окну. Окно было распахнуто настежь, и лёгкий ветерок гуляющий по цехам приносил какую-то прохладу.

— Видишь бригаду? — он показал рукой на монтажную площадку. — Они уже второй час не спеша ходят по своему участку, ещё и ещё всё проверяя. На сто раз всё проверили, каждый болт пересчитали, каждую плиту по три раза померили рулеткой и уровнем. Но мужики всё равно волнуются, не находят себе места. Понимают, что сегодня не просто работа, а экзамен на всю нашу дальнейшую жизнь. Провалимся, всё насмарку пойдёт. А там люди, семьи, дети, которые ждут новое жильё.

— А ты сам? — я внимательно посмотрел на Гольдмана. — Сам-то как себя чувствуешь?

Спокойствие Гольдмана на мой взгляд было даже каким-то неестественным, можно даже сказать чрезмерным. Я заметил что перед важными событиями Илья Борисович становился суетливым, говорливым, постоянно что-то проверял и перепроверял. А сейчас он был словно выключен, отстранён от происходящего.

— Я сегодня ночью перегорел, — неожиданно признался Гольдман, отворачиваясь от окна и садясь обратно за стол. — Полночи в буквальном смысле трясло, как в лихорадке. Стакан полный воды в руки не мог взять, половину на стол разливал. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как жена рядом спит спокойно, ей-то что волноваться. Перебирал в голове всю технологию шаг за шагом, от начала до конца, искал слабые места, прикидывал, что может пойти не так. Думал про кран, вдруг откажет в самый неподходящий момент? Про стропы думал, вдруг не выдержат? Про монтажников, вдруг кто-то занервничает, ошибётся? А потом, часа в четыре утра, как отрезало. Просто взяло и отпустило. Заснул как убитый, спал всего три часа, а проснулся бодрым. И уверен, что всё пройдёт без сучка и без задоринки. Такое ощущение, будто кто-то свыше успокоил, сказал: не бойся, всё будет хорошо.

— Надеюсь, твоя уверенность оправдается, — сказал я, хотя сам волновался не меньше его, слишком многое поставлено на карту.

— Оправдается, — твёрдо сказал Гольдман. — Мы всё рассчитали правильно. Технология работает, проверяли много раз. Люди подготовлены, каждый знает свою операцию наизусть. Материалы качественные, плиты отличные получились. Так что всё будет хорошо, Георгий.

Обычно он не позволял себе фамильярничать, но сегодня день похоже особенный.

Естественно я очень волновался, хотя на самом если даже что-то пойдёт не так, то ничего страшного в этом не будет. Мы не на передовой, никто под пули не полезет, в худшем случае просто переделаем. Идея правильная, концепция верная, воплощение с учётом существующих реалий почти идеальное. Ошибок у нас практически нет, технологию обкатали на пробных образцах. Недочёты безусловно есть, куда без них, но они совершенно не принципиальны, легко исправимы в процессе работы. В крайнем случае мы всё доработаем, наладим, отшлифуем до совершенства. Главное, чтобы сама концепция оказалась работоспособной, а в этом я не сомневался ни секунды. Слишком много времени мы потратили на расчёты, слишком тщательно всё продумали. А самое главное, моя вторая половина, или первая, хотя это неважно, прожившая и проработавшая много лет в послевоенном Союзе, знала, что ошибок нет.

Я пожал руку Гольдману и направился в цех ремонтный цех тракторного. Жара стояла неимоверная и асфальт того и гляди начнёт плавиться под ногами. Стоящий особнячком Виктор Семёнович молча курил самокрутку и дым от неё поднимался вертикально вверх в неподвижном воздухе.

Мы стали ждать. Минуты тянулись медленно, как патока. Я то и дело поглядывал на часы, прикидывая, когда же появится наркомовская комиссия. Говорили, что выехали они ещё час назад с городского партийного комитета.

— Нервничаешь? — спросил Андреев, стряхивая пепел.

— А как же, — признался я. — Хоть и понимаю, что всё будет нормально, но всё равно нервы на пределе.

— Я тоже волнуюсь, — неожиданно признался Виктор Семёнович. — Хотя вроде не моя это забота напрямую. Но понимаю, что если у вас получится, это будет прорыв. Настоящий прорыв в строительстве. А я к этому причастен, помогал чем мог.

Когда Гинзбург наконец появился, я невольно напрягся всем телом. Вот он, момент истины приближается. Виктор Семёнович придвинулся ко мне ближе и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Странно всё это, Георгий.

Я естественно не понял, что именно имел в виду второй секретарь горкома партии. Что может быть странного в том, что наркомовской проверке? Пусть даже и не совсем профильной. все таки Гинзбург вроде бы больше по строительству.