Нас встретил седой старик в простом сером халате. Он был ниже Сюя, держался прямо и смотрел так внимательно, что я невольно проверил, правильно ли застегнул все пуговицы рубашки.

В комнате, где нас приняли, не было ничего лишнего: низкий стол, тушечница, кисти и несколько свитков на стенах. На одном виднелась единственная чёрная линия. На другом — два иероглифа и большое пустое пространство между ними.

После поклонов и представлений Гу спросил, что именно мы хотим понять.

— Как сделать неподвижного дракона главным в движущейся композиции, — ответил я.

Сюй перевёл. Старик улыбнулся и развернул чистый лист.

Он набрал тушь на кисть и провёл две длинные линии, затем добавил пять коротких штрихов. В центре листа осталось пустое место неправильной формы.

— Где здесь главное? — спросил он через Сюя.

Я показал на самый тёмный штрих.

— Здесь. Он первым притягивает взгляд.

Гу покачал головой. Отец указал на пустоту в центре.

— Полагаю, между линиями…

Старик кивнул.

— Но там ничего нет, — сказал я.

— Поэтому всё остальное существует вокруг него, — перевёл Сюй.

Гу объяснил, что пустота не является отсутствием. Чаша полезна не глиной, а местом внутри. Дверь — не досками, а проёмом. Центр композиции может ничего не толкать и не удерживать, но именно относительно него располагаются остальные части.

— Это красиво звучит, — сказал я, рассматривая изящные линии. — Но механизм не работает от пустоты. Если сферы должны двигаться, их приводят в действие шестерни, пружины и вал.

Старик выслушал перевод и подвинул лист ко мне.

— Добавьте в центр то, без чего, по-вашему, композиция не сможет сохранить порядок.

Я взял кисть. Каллиграфом я не был, но провести один знак смог. В пустом центре я нарисовал маленький круг — ось, вокруг которой мысленно вращались штрихи.

Гу посмотрел на рисунок.

Композиция сразу стала хуже.

Раньше пять штрихов тянулись друг к другу, сохраняя напряжение вокруг пустого места. Теперь же взгляд упирался в мой круг. Линии превратились в случайное обрамление, а пустота исчезла.

— Круг слишком велик, — сказал я.

Старик подал новый лист и повторил рисунок. На этот раз я поставил в центре точку.

Стало не лучше. Точка перетянула равновесие на себя.

— Тогда её нужно сделать светлее.

Третий лист и теперь уже совсем едва заметное касание кисти… И снова весь рисунок словно начал существовать ради моей отметки.

Гу молча положил рядом лист, где центр оставался пустым.

— Малейшее вмешательство разрушает баланс, — признал я.

— Вы хотите указать зрителю, куда нужно смотреть, — сказал через Сюя наставник. — Но правильный центр не требует внимания. Он даёт место движению.

— Государь всё-таки хочет видеть дракона, а не пустой хрустальный цилиндр.

— Пусть дракон будет. Но не заставляйте его доказывать, что он — государь.

Гу взял кисть и на четвёртом листе нарисовал маленького дракона одной непрерывной линией. Вокруг добавил пять дуг. Фигура не касалась ни одной из них. Дуги словно проходили мимо, но каждая сохраняла расстояние до центра.

— Недеяние не означает, что ничего не происходит, — объяснил наставник. — Оно означает отсутствие лишнего принуждения. Хороший правитель не толкает каждое колесо государства собственной рукой.

Я посмотрел на рисунок.

В моём первом макете дракон поворачивал голову вслед за сферами. Во втором он замыкал защитные кольца и останавливал механизм при угрозе. Каждый раз центральная фигура что-то делала, чтобы доказать своё право находиться в центре.

А ось действительно не обязана двигаться вместе с колесом.

— Дракон останется полностью неподвижным, — сказал я. — Движение будет проходить вокруг него, но механизм не станет от него зависеть.

Отец кивнул.

— И защитный контур?

— Разместим в корпусе. Он защищает вещь, но не участвует в образе.

Гу Вэймин выслушал перевод и улыбнулся уже куда теплее.

Перед уходом Сюй заговорил с ним о наследнике. Старик ответил не сразу, затем задал мне вопрос:

— Сообщение касается жизни принца?

— Возможно.

— Тогда я передам просьбу. Но решение о встрече примет он сам.

Вечером мы разобрали макет до основания.

Тяжёлый хрустальный колпак убрали, три внешних кольца тоже отправились в ящик. Платиновый корпус отец сделал тоньше, сохранив серебряный защитный контур. Я перестроил направляющие так, чтобы пять сфер появлялись перед центральной фигурой по очереди.

Дерево. Огонь. Земля. Металл. Вода.

Отдельного камня для металла не было. Его воплощал сам корпус из металлов. Сфера дерева получала вставку из хуанхуали, огонь — рубин, землю — изумруд, воду — сапфир. Жёлтый алмаз становился источником внутреннего света, который проходил через все элементы, но не принадлежал ни одному.

— А дракон? — спросил отец.

Я поставил в центр маленькую золотую фигурку.

— Неподвижен. Даже привод пройдёт под ним, не касаясь основания фигуры.

— То есть если механизм остановится, дракон останется на месте.

— Если механизм ускорится — тоже.

— Уже лучше.

Мы собрали временную передачу, и отец повернул нижнее кольцо. Первая сфера поднялась по скрытой направляющей, прошла перед драконом и исчезла. За ней появилась вторая, затем третья. Движение стало спокойнее. Центральная фигура не следила за элементами и не командовала ими, но взгляд всё равно возвращался к ней после каждой сферы.

Гу оказался прав.

Дверь мастерской тихо открылась, и в помещение вошли Лян и двое помощников. Старший мастер принёс отчёт об очистке алмаза и разрешение продолжить работу над макетами. Он остановился у верстака как раз в тот момент, когда мы снова запустили механизм.

Лян смотрел молча. Пять сфер прошли полный цикл, после воды снова появилось дерево.

— Что он скажет? — тихо спросил отец.

— Что мы опять ничего не поняли.

Старший мастер протянул руку и остановил привод. Потом снял центрального дракона, передвинул его на два миллиметра назад и чуть повернул корпус относительно передней линии основания.

— Зачем? — спросил я, и этот вопрос не нуждался в переводе.

Лян указал на промежутки между появлением сфер. Сюй перевёл:

— Передняя часть была слишком тяжёлой. Дракон стоял точно в геометрическом центре, но китайская композиция не обязана быть зеркальной. Теперь пустота перед ним больше, и движение получает место для продолжения.

Я снова повернул кольцо.

Разница была едва заметной, но всё же уловимой. Сферы перестали толпиться перед фигурой. Каждая появлялась, проходила свой участок и освобождала пространство следующей. Дракон по-прежнему оставался центром, хотя больше не стоял посередине по линейке.

— Да, так лучше, — признал я.

Лян кивнул.

Он не спросил разрешения исправить макет, я не потребовал вернуть фигурку на прежнее место. Для двух мастеров с разными представлениями о вежливости это уже можно было считать полноценным соглашением.

Отец подал Ляну лист с расчётами передачи. Старший мастер изучил его, взял карандаш и добавил рядом схему противовеса. Я предложил заменить один рычаг гибкой платиновой тягой. Лян показал, где она будет изнашиваться, и предложил скрытый ролик из нефрита.

Через полчаса на столе лежала общая схема. Уже нельзя было определить, какая линия принадлежала Фаберже, а какая — Императорской мастерской.

Я запустил макет в третий раз.

Пять начал двигались вокруг неподвижного золотого дракона. Он не толкал их, не следил за ними и не запирал в защитных кольцах. Просто оставался осью, относительно которой движение само обретало порядок.

Лян смотрел на механизм, отец — на расчёты, а я впервые с момента приезда подумал, что нам, возможно, удастся создать не русскую вещь с китайскими символами и не китайскую вещь с русским механизмом.

У нас начинало получаться нечто общее, нечто совершенно иное. И это было прекрасно.