​— Конечно, дорогая. Я тоже тебя люблю, — он абсолютно спокоен. Он берет мою руку и прижимает к своей щеке. — Давай, еще чуть-чуть. Врачи говорят, уже видна макушка. Судя по всему, он такой же кудрявый и упрямый, как я.

​— Если он… в тебя… я потребую… возврат по гарантии! — хриплю я надрывно.

​— Тужимся! — командует акушерка. — Сашенька, на счет «три»!

​Мир сужается до одной крохотной точки. Я больше не Александра, успешный хореограф и любительница кошек. Я — сгусток боли, мата и первобытной силы. Я кричу так, что, кажется, в соседнем здании лопаются стекла. Давид не отпускает мою руку, и я чувствую, как его пальцы хрустят под моим захватом, но он даже не морщится.

​И вдруг — тишина. А потом…

​Странный, тонкий, возмущенный всхлип, переходящий в полноценный ор.

​— Мальчик! — объявляет врач, поднимая над собой розовый, сморщенный и очень недовольный комочек. — 3800, 54 сантиметра. Настоящий богатырь.

​Я обессиленно откидываюсь на подушки. Мои мышцы превращаются в кисель, а в голове — звенящая пустота. Весь мой гнев, весь мат, вся ненависть к миру испаряются в одну секунду.

​Давид замирает. Я вижу, как на его голубые чистые глаза наворачиваются слезы — те самые, которые он так тщательно скрывал весь этот безумный период. Он смотрит на сына с таким благоговением, будто перед ним не младенец в первородной смазке, а как минимум спаситель человечества.

​— Кис… — шепчет он рвано, голос дрожит. — Посмотри на него. Он… он идеальный.

​Мне на грудь кладут это теплое, пахнущее жизнью чудо. Малыш тут же перестает орать, смешно морщит носик и пытается найти что-то съедобное. Я смотрю на его крошечные пальчики, на этот смешной хохолок на голове и чувствую, как мое сердце, которое я так долго считала «дефектным», просто взрывается от любви.

​— Ну привет, человек, — тихо говорю я, и слезы всё-таки накрывают меня. — Ты в курсе, что твоя мать только что прошла через ад из-за тебя? Ты мне теперь по гроб жизни обязан хорошим поведением и отличными оценками.

​Давид наклоняется, целуя меня сначала в лоб, а потом осторожно касается пальцем щечки сына.

​— Ну всё, — выдыхает он. — Теперь-то ты точно от меня не отвертишься.

​— Ладно, — сдаюсь я, слабо улыбаясь. — Можешь приносить свои бумаги. Но при одном условии.

​— Каком? — Давид готов пообещать мне луну с неба.

​— На свадьбе вместо торта будет огромный таз с селедкой под шубой и бутылка самого дорогого вина. И я буду пить её прямо из горла, сидя на троне.

​— Договорились, — радостно смеется Давид.

​В этот момент малыш открывает один глаз, внимательно смотрит на отца, а затем… выдает порцию мекония прямо на стерильную пеленку и руку Давида.

​— О, — акушерка усмехается. — Кажется, наследник официально вступил в права владения имуществом.

​— Добро пожаловать в реальность, папочка, — хихикаю я сквозь усталость. — Привыкай. Это твой первый серьезный проект в «консалтинге»...

Если вы наивно полагаете, что свадьба — это торжественные клятвы, вальс и вежливое поглощение канапе, то вы никогда не были в моей шкуре. Для меня свадьба — это когда ты пытаешься не запутаться в пяти метрах шелка и кружева, пока твой законный (уже сорок минут) муж вжимает тебя в стену винного погреба старинной усадьбы, а ты молишься только об одном: чтобы шпильки в прическе выдержали этот шторм.

​— Давид, боже... мы отсутствуем уже пятнадцать минут, — выстанываю я, когда его горячие ладони бесцеремонно задирают подол моего платья, сминая дорогую ткань. — Нас хватятся. Твоя мама... она же ищейка, - сбивчиво шепчу, пока горячие губы торопливо посасывают кожу на моей шее.

​— Пусть ищут, — хрипит он мне в изгиб, и я чувствую, как его зубы осторожно прихватывают это местечко после очередного поцелуя. — Я не прикасался к тебе по-нормальному с тех пор, как Северин решил, что спать — это занятие для слабаков. Я сейчас сойду с ума, Саш.

​Я сама на грани. Полгода в режиме «мать-наседка» превратили либидо в спящий вулкан, который сейчас решил устроить Помпеи. Я обхватываю его ногами за талию, плевать на прическу, плевать на этикет. Давид рвет пуговицы на своей рубашке — чертов смокинг, кто вообще придумал столько слоев одежды?!

​Когда он бесцеремонно отодвигает бельё и входит в меня на всю длину— резко, глубоко, заполняя до краев — я едва не вскрикиваю, закусывая зубами губу. Это не просто секс, это манифест нашего выживания. Каждое движение - будто электрический разряд. Мы двигаемся в такт этой безумной, рваной страсти среди стеллажей с пыльными бутылками «Шато Марго». Его пальцы впиваются в мои бедра, оставляя вполне заметные отметки владения. Я чувствую каждую мышцу его тела, его жар, его отчаянную потребность во мне, и отвечаю с той же первобытной жадностью.

​— Быстрее... — шепчу я, задыхаясь от удовольствия, которое искрится внизу живота, словно горячий бенгальский огонь.

​Давид ускоряется, его движения становятся жесткими, ритмичными, доводящими меня до того самого пика, когда мир зажмуривается и взрывается сверхновой. Мы оба замираем в финальном, судорожном экстазе, Давид издает довольный хриплый стон, когда...

​Дверь погреба распахивается с таким грохотом, будто её вышиб спецназ.

​— Давид! Александра! Торт уже привезли, и, если вы думаете, что я позволю ему растаять, пока вы... — голос маменьки обрывается на самой высокой ноте.

​Я замираю, уткнувшись лицом в плечо Давида. Подол платья накрывает его бедра, но общая диспозиция более чем красноречива. Давид медленно, с достоинством, которое доступно только человеку, только что испытавшему лучший оргазм в жизни, поворачивает голову через плечо.

​— Мам, — произносит он абсолютно ровным голосом. — Мы как раз проверяли акустику помещения. Северин подрастет — отдадим в музыкальную школу, нужно было убедиться, что здесь правильное эхо для вокала.

​Минута неловкости затягивается на вечность. Мать моего жениха краснеет, бледнеет, а потом выдает:

— У Александры тушь размазалась. И поправь бабочку, «вокалист». Пять минут. И чтобы были в зале!

​Она исчезает, хлопнув дверью. Я сползаю по стене, истерически хихикая.

— Ну всё, Давид. Теперь она точно меня ненавидит.

— Завидует, Кис. Просто завидует.

​Спустя двадцать минут мы, подозрительно сияющие и слегка растрепанные, выходим к гостям. Зал небольшой, залитый светом свечей и ароматом пионов. Здесь только «свои». Лика, моя лучшая подруга, уже вовсю дегустирует шампанское, её муж пытается удержать их пятилетнего сорванца от попытки залезть в фонтан. Коллеги и близкие знакомые подмигивают мне, а друзья Давида смотрят на него с нескрываемым уважением — еще бы, милфы, оказывается, сейчас в цене.

​Моей мамы здесь нет. Она осталась на «боевом посту» с нашим сыном. Она так и не приняла Давида — мол, «слишком молодой, еще наплачешься», — но, когда увидела внука, растаяла, аки пломбир на солнце.

​Кстати, о сыне. Мы назвали его Северин. Потому что это звучит как имя человека, который когда-нибудь возглавит корпорацию или, как минимум, будет очень пафосно требовать добавку каши. Сейчас Северин, скорее всего, мирно спит на руках у бабушки, пока мы здесь празднуем окончательное крушение нашей холостяцкой жизни.

​— Внимание! — Давид поднимает бокал. — Я обещал жене, что на этой свадьбе будет всё, что она хочет.

​Официанты выносят на середину стола... огромный, величественный салатник с «селедкой под шубой», украшенной веточкой петрушки, и ставят его прямо перед моим местом. Рядом водружают тяжелую бутылку красного вина.

​Гости впадают в легкий ступор, но я лично чувствую себя королевой. Я беру вилку, зачерпываю добрую порцию свеклы с майонезом и запиваю её вином прямо под одобрительный хохот свёкра, который шепчет жене: «Смотри, Евгения, вот это масштаб! Наша порода!».

​— Знаешь, — шепчу я Давиду, пока Лика кричит «Горько!», — я ведь была уверена, что моя жизнь — это драма с элементами эротического триллера.