— Кое-какие детали для меня по-прежнему загадка, однако сомневаться не приходится: версия моя очень близка к истине, — ответствовал сквайр. И в свой черед пересказал Оливеру свои предположения: мистер Ральф Тренч, будучи отцом ребенка мисс Марчант — сводного брата или сестры самого Марка, — был вызван на дуэль человеком, который каким-то образом выведал позорный секрет. Эти двое сразились в защиту чести девушки — или, скажем, чести сквайра, во всяком случае, того, что от нее оставалось. — Возможно, именно поэтому отец и запретил упоминать об этом деле. Он принял вызов, проиграл поединок и счел себя опозоренным. Надо думать, прежде чем скрыться в неизвестном направлении, матери он кое-что все-таки рассказал. Ох, если бы мне ее выслушать! Что за острую, непереносимую боль наверняка причинила ей отцовская исповедь, — горько посетовал сквайр, — а я-то ничего об этом не знал!

— А как ты думаешь, кто его вызвал?

— Ха! Отличный вопрос, Нолл. По всей видимости, кто-то, кто знал девушку и считал своим долгом защитить ее.

— Может, ее отец?

— Вряд ли. Викарий в жизни не одолел бы в поединке одного из Тренчей, ни за что и никогда! Кроме того, эти ваши преподобные джентльмены к дуэлям не то чтобы склонны; уж слишком они дорожат своим славненьким, чертовски уютным бенефицием. И если память мне не изменяет, дуэли противоречат их доктринам и догматам — тем самым, что доверчивые олухи прихода почитают за прописные истины. Нет, держу пари, это не кроткий агнец-викарий! Здесь постарался некий отменный боец, фехтовальщик в превосходной форме, ведь отец мой всегда отличался крепостью и выносливостью — вплоть до того утра.

— Как насчет Чарльза Кэмплемэна? — предположил Оливер.

— Очень даже возможно, — не без готовности ответствовал сквайр. — Возможно, он раскаялся в том, как обошелся с девушкой, и, узнав о ее состоянии и сопутствующих обстоятельствах по ее возвращении из города, бросил вызов моему отцу. Вот Чарльзу Кэмплемэну она вполне могла довериться и рассказать ему обо всем в подробностях.

— Но не забывай, что мистер Боттом описывал его как «книжника», как юношу, с головой погруженного в науку, любителя всяческой старины. По-твоему, такой человек мог обнажить шпагу против твоего отца в честном поединке — и одолеть его?

— Искусные фехтовальщики зачастую обладают самыми разносторонними интересами, мистер Лэнгли, — заметил Марк. — Да ты сам тому подтверждение.

— Благодарю за комплимент, пусть и незаслуженный, — ответствовал Оливер. — Хотя, полагаю, в общем и целом насчет зачинщика ты прав.

Сквайр пожал плечами.

— По всей видимости, в ту пору мистер Чарльз Кэмплемэн уже тронулся рассудком; усиливающееся безумие наделило его и жаром, и энергией, которых ему, возможно, прежде и недоставало. Возможно, именно в припадке одержимости он и послал отцу вызов.

В этом гость позволил себе усомниться. С какой бы стати голосу Ральфа Тренча, доносящемуся со дна колодца, пробуждать в сыне именно это воспоминание, помимо всех прочих? Зачем рассказывать сыну о бесчестье и поражении?

— Он просто-напросто был со мною честен, — пожал плечами Марк. — Он ведь понимал, что я хочу знать правду о его исчезновении.

И все же Оливер этим объяснением не удовлетворился; в головоломке недоставало нескольких кусочков, и, похоже, предоставить их мог только доктор Уильям Холл. Однако деревенский целитель с бледным, точно пергамент, лицом был человеком молчаливым и скрытным и словами направо и налево не швырялся. Более того, он не был слугою в подчинении у хозяина Далройда. Скажет ли он друзьям то, что они так желают узнать?

— Куда ж он денется, — уверенно заявил сквайр. — А ежели он станет упорствовать, я воззову к нему во имя милосердия и попрошу помочь нам ради моей бедной матушки.

— А если он и тогда промолчит?

— Тогда придется слегка надавить. Моя мать, Нолл! Она вышла замуж за отца совсем юной девушкой, почти ребенком, полюбила его всем сердцем — и оттого умерла до срока. Она была из числа тех женщин, у которых в жизни одна-единственная цель — брак; одна-единственная любовь — муж; одна-единственная великая страсть — семья. Стоит выпасть одному элементу, и вся постройка рассыпается. Она просто не смогла пережить утрату отца, трагедия истощила ее волю и загасила дух. Она ведь была совсем еще молода, Нолл; в тот черный день, когда она умерла, мне едва исполнилось восемнадцать.

— Отлично помню, как ты получил известие о ее смерти: в наших комнатах дело было, в Солтхедском колледже, — отозвался Оливер, до глубины души растроганный. — Письмо шло почти неделю.

— Я находился там, а она — здесь, — говорил Марк, отрешенно глядя в огонь. — Она в последний раз закрыла глаза… смерть исказила ее черты… душа ее отлетела из этого жалкого мира в вечную тьму — а меня с ней не было! Ее тело уже обернули в саван и положили в землю — а я ничего не знал! Зима сменится весной, весна — летом, пролетит год, и еще один, и еще — вот только матушка моя уже не вернется!

— Марк, ты ни в чем не виноват.

— Я понятия не имел, как она сдала, как стремительно она угасает. Матушка писала мне такие бодрые, радостные письма; о ней в них ни слова не говорилось. Я и не подозревал о ее смертельном недуге — до тех пор, пока она не скончалась и не упокоилась в земле на церковном кладбище. При жизни она целиком, безоговорочно вверила себя мужу, а он ее бросил; она вверила себя сыну — а он оставил ее умирать в одиночестве.

— Ты судишь себя за преступление, которого не совершал, выискиваешь вину там, где ее нет, — запротестовал Оливер. — Откуда тебе было знать, как серьезно она хворает, если мы в ту пору учились в Солтхеде? Она сама так распорядилась; она не хотела тревожить тебя и отвлекать от занятий. Не кори себя.

— Вплоть до того дня, когда я видел ее в последний раз, — тихо проговорил сквайр, стискивая кулаки, — и, полагаю, вплоть до самой смерти она ждала, что на подъездной дорожке вот-вот захрустит гравий под шагами отца. И что ты думаешь? Она бы сей же миг приняла его назад. Сей же миг, Нолл! Что ж, ни он, ни я не заслуживали подобной преданности.

С этими словами сквайр резко повернулся и выбежал из библиотеки, бросив Оливера на произвол судьбы и предоставив ему на свободе любоваться видом с балкона на удручающие просторы Клюквенных угодьев — ныне луна проливала на них словно бы иной свет.

Глава 9

ПОРТРЕТ ЧЕРРИ

Бросаясь со всех ног то туда, то сюда, одобряя одно, порицая другое, сейчас содействуя судомойке, а в следующий миг — отчитывая официанта, проверяя то одну подробность, то другую, то обе сразу, причем повторно, выдавая инструкции, и перекрестные распоряжения, и контрприказы — вот в каком вихре суматохи и суеты вращалась мисс Черри Айвз из «Герба» едва ли не всякий день. Она была выше своего отца, трактирщика Айвза, не говоря уже о том, что куда прелестнее — стройная и хрупкая, с решительным лбом (дар покойной матери) и с живым, прямым и честным взглядом (отцовское наследство). Лицо, открытое и бесхитростное, принадлежало девушке открытой и бесхитростной же. Ее быстрая, целеустремленная поступь свидетельствовала об усердии, компетентности и безупречной исполнительности; она так и бурлила энтузиазмом, точно содовая вода в бутылке. Черри считала себя воплощением деловитости и в других отсутствия этого качества не терпела. В глубине души она была, что называется, перфекционисткой; во всех своих поступках являя прямоту и твердость духа, в подчиненных она ни малейшего проявления слабости не допускала. Черри нещадно подгоняла и подстегивала всех и каждого, стремясь приблизить к совершенству как себя, так и других. В «Деревенском гербе» она была ходовой пружиной, а все прочие — лишь крохотными, вращающимися по кругу шестеренками. В глазах тех, кто имел возможность высказывать подобное мнение, она считалась особой, достойной всяческого уважения, истинным украшением своего пола.

В число прочих ее первоочередных обязанностей входила и самая отрадная: проследить, чтобы горничные должным образом вычистили и проветрили комнаты, чтобы не было недостатка в белом льняном белье и лаванде, и кувшинах с чистой и свежей колодезной водой, и грелках, и запасе свечей, и торфе для камина, — эти отрадные, чистенькие, светлые, украшенные цветами в горшках комнаты с видом на озеро и деревенскую окраину обладали всеми удобствами, что только может пожелать найти пропыленный, измученный путешественник в таком достославном заведении, как «Деревенский герб».