— Хорошо провела время?

Марика закрыла книгу, которую всё равно не читала.

— Да. Мы поговорили с Элиной, затем Корбин пришёл в зимнюю галерею.

— Вот как…

Селеста прошла к туалетному столику и коснулась крышки шкатулки, хотя брать из неё ничего не собиралась.

— Твой жених, милая, оказался тёмной лошадкой. Я и подумать не могла… — женщина осеклась и закончила иначе. — Поддерживай с ним связь.

— Я так и собиралась.

Мать несколько раз кивнула.

— Хорошо, хорошо… Но прежде чем отправлять ему письмо с чем-нибудь серьезным, покажи, пожалуйста, его мне.

Просьба была сформулирована мягко и оставляла Селесте право самой определять, какие письма считать существенными. Марика могла возразить, спросить, относятся ли рисунки механизмов к семейной политике, или напомнить, что мать утром рассуждала о прямом общении будущих супругов. Ничего из этого не принесло бы пользы. Она лишь склонила голову, хотя мысленно определила для себя, что показывать переписку ни за что не будет.

Селеста поцеловала дочь в висок и ушла, оставив после себя лёгкий аромат духов.

Марика вернулась к размышлениям.

Перемена в Корбине могла иметь обычное объяснение. Тяжёлый откат после испытания, боль, слабость. После потрясений люди иногда становились серьёзнее, начинали ценить свое время, отказывались от прежних страхов или произносили то, что годами откладывали. Возможно, Корбин понял, что его жизнь вела в тупик, и решил изменить направление.

Но за несколько дней не учатся говорить так, как он говорил сегодня.

Оставались последствия магического срыва, или… Вот это «или» Марике не нравилось. Корбин мог попасть под чужое внушение. Возможно еще до отката, а он лишь позволил влиянию проявиться. Или же воздействие появилось во время лечения, когда сознание парня было ослаблено.

Существовали классы, способные менять восприятие, чувства и волю. Эмпаты усиливали привязанность или неприязнь. Иллюзионисты заставляли человека видеть несуществующее. Некоторые лекари работали с памятью, а специалисты по внушению могли вложить приказ так глубоко, что жертва принимала его за собственное решение. Марика знала об этом из общих уроков и страшных историй, которыми ученицы пугали друг друга после занятий. Ни уроки, ни слухи не позволяли судить, произошёл ли с Корбином подобный случай.

Подозрение не являлось доказательством. Однако и отбросить его без проверки она не могла, особенно если речь шла о человеке, с которым её собирались связать на всю жизнь.

Марика отошла от окна, взяла со стола ключ от семейного читального зала, накинула на плечи лёгкую шаль и вышла из комнаты.

Из делового крыла доносились приглушённые голоса, один раз резко звякнул колокольчик, затем мимо прошёл младший секретарь с папками, прижатыми к груди. Он поклонился, не замедляя шага.

Архив Вейров занимал нижние этажи квадратной башни над старым складским двором. Чем ближе Марика подходила, тем прохладнее становился воздух. Стены здесь были толще, окна уже, а вместо ковров на каменных плитах лежали узкие дорожки тёмного войлока. За обитой медью дверью начинался читальный зал с рядами шкафов, длинным столом и лестницами на колёсах.

Дежурный хранитель был занят, искал что-то между полок, но все-таки вышел ей навстречу. Господин Керран служил Вейрам дольше, чем Марика жила, помнил расположение каждой торговой книги и относился к читателям с превеликим терпением.

— Госпожа Марика. Какие материалы вам потребуются сегодня?

Если назвать то, что ее действительно интересует, к вечеру Селеста узнает не только разделы, но и порядок, в котором дочь открывала книги. Хранитель не был сплетником, но он был добросовестным служащим, а добросовестные служащие обычно докладывают о всяких странностях.

— Я хочу продолжить занятия по артефакторике и врачебному праву, — ответила Марика. — Мне понадобится общий указатель закрытой учебной части. Остальное найду сама.

— Я могу подготовить подборку.

— Благодарю, но я справлюсь сама. Не буду отвлекать вас от работы.

Хранитель кивнул и принёс тяжёлый указатель в кожаном переплёте, а потом удалился.

Марика осталась одна среди шкафов, запаха кожи и пыли.

Магические воздействия на разум находились сразу в трёх местах: врачебные последствия классовых навыков, преступления против воли и защита членов Дома. Рядом располагались труды о повреждениях памяти, нарушениях личности, ложных воспоминаниях и эмоциональных привязках. Марика отметила номера полок, затем перешла к книгам без магии — наставлениям о самовоспитании, изменении привычек, постановке речи, преодолении страха перед обществом и восстановлении характера после тяжёлой болезни. Ей требовались все разумные объяснения: чужое воздействие, последствия лечения, потеря части памяти, сознательная работа над поведением или обычная перемена человека, которому довелось увидеть близкую смерть.

Подборка выросла до девяти книг. Девушка перенесла всё к дальнему столу между шкафами, откуда ее не будет видно от входа. Подкрутила колесико в небольшой медной лампе, регулируя синее пламя. Поставила ее так, чтобы медный отражатель собирал свет на страницах. Девушка привыкла получать ответы на свои вопросы и новая загадка увлекала ее все сильнее.

Эдвин приближался к парадным дверям, возле которых я ждал его. На отце были тёмно-серый сюртук, дорожный плащ и чёрные перчатки; одежда подходила для деловой встречи, где следовало выглядеть состоятельным и собранным, но не напоминать гостям о фамильных церемониях. Я выбрал тёмно-синий камзол, серый жилет и лёгкое пальто, скрывавшее худые плечи.

— Готов?

Я кивнул.

Марсден распахнул двери, и мы вышли во двор. Низкие тучи закрывали небо сплошным серым слоем. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным.

Фамильная карета ждала у нижней ступени; на лакированном боку темнели капли, кучер сидел на козлах, а рядом с ним занял место караульный в синем сюртуке с серебряным кантом.

Отец жестом предложил мне садиться первым. Лакей подал руку, но опираться на неё я не стал:

— Спасибо, не нужно.

Я самостоятельно поднялся в салон, Эдвин устроился напротив. Дверца закрылась, колёса прошуршали по гравию и с глухим стуком выкатились за ворота.

Во время недавней поездки с Мирой всё внимание было сосредоточено на моём состоянии. Отец же не спрашивал, удобно ли мне сидеть, не проверял, не дует ли от окна. Он снял перчатки, расправил их на колене и несколько минут молча наблюдал за улицей.

Маршрут тоже оказался иным. Карета не повернула к театральной площади и кондитерскому дому Валье, а спустилась с западного холма в деловую часть Лонбриджа. Стены и заборы усадьб уступили место тесным каменным зданиям, конторам, мастерским и книжным лавкам. По мостовой двигались крытые повозки с углём и какими-то бочонками; на перекрёстке газетчик держал в руках свежие листы, громко оглашая последние городские события. Возле почтового двора посыльные разбирали вечерние связки писем.

Типография Лакнера находилась у старой Почтовой площади, куда свозили распоряжения комиссий, судебные объявления и городские новости, чтобы через несколько часов отправить их по лавкам и учреждениям уже в виде сотен одинаковых страниц.

Эдвин отпустил край занавески и повернулся ко мне.

— До типографии около двадцати минут, Корбин. Обсуждать сам бюллетень в дороге я не намерен: ты подготовил структуру, аудиторию и выводы, а Лакнер изучил присланный образец. Думаю, этого достаточно, повторение известных доводов пользы нам не принесет. Меня занимает другой вопрос, который я хотел бы тебе задать. Сегодня при Селесте ты заявил, что в двенадцатом мире живёт пять миллиардов человек. Ты назвал число весьма уверенно, причем использовал его при описании проекта, который теперь будут рассматривать два Дома.

Карета вошла в поворот. За окном прошли высокие стены банка, следом показался длинный фасад страховой конторы с каменными чашами весов над входом. Отец дождался, пока стук колёс на булыжниках сменится мягким шорохом по деревянному настилу.