Даже мой единственный прилично освоенный диагональный удар теперь малость поменял смысл. Я считал его законченным умением: провести лезвием, попасть и вернуть оружие. На карте Хорна этот удар оказался перекрёстком. После попадания он открывал один путь, после встречи защиты — второй, после промаха — третий; сближение, отход и связавшиеся клинки добавляли новые направления. Пока я знал лишь начало, любое неожиданное сопротивление обрывало действие и заставляло придумывать решение с пустого места. Начерченная на доске карта боя показывала, какие продолжения следует учить следующими и где противник неизбежно поймает меня, если я решу пропустить трудный урок.

Тот же порядок подходил не одному мечу. Альден строил управление людьми подобно ученику, выучившему надёжную связку: отдавал распоряжение, рассчитывал на знакомый ответ группы и готовил следующее действие под ожидаемый результат. Когда моя платформа нарушила привычный ход боя, он сумел исправить положение личным участием, однако общая задумка на несколько мгновений оборвалась. Я хотел научиться строить приказы по образцу школы Хорна. При потере связи исполнитель должен перемещаться к заранее названной точке; при смене цели — переходить к следующей задаче; при неожиданной атаке не ждать голоса командира, а выбирать один путь из нескольких обговоренных. Тогда люди сумели бы действовать куда лучше и без указаний, если мне, как командиру, будет в тот момент не до них.

— Теперь я понял, почему меня зацепила ваша демонстрация, — произнёс я, не отрывая взгляда от доски. — Это ведь тактика! Сжатая до поединка двух людей тактика! Тут и положения, и угрозы, и ограничение чужого выбора, и ответы, подготовленные до того, как они понадобились.

Хорн провёл промасленной тряпицей вдоль стали, осмотрел кромку и убрал клинок в ножны.

— Хороший фехтовальщик не всегда превосходит противника силой и скоростью. Я встречал сухих стариков, которые уступали молодым силачам и все же укладывали их на землю прежде, чем те понимали, где ошиблись… Только не воображай, будто уже умеешь делать то, что сейчас описал. Тебе до такого мастерства еще жить и жить.

— Позднее я хочу разобрать всю школу Анализом. Думаю, это позволит освоить ее.

— Пусть так. Но после разбора я всё равно заставлю тебя выполнить каждое упражнение тысячу раз, — сообщил Хорн с мрачным удовлетворением. — Разумеется, если господин Корбин ещё не передумал учиться обычным способом.

— Не передумал.

— Это прекрасно. Думаю, на сегодня с тебя хватит открытий. Завтра закончим внешний рисунок: соприкосновение клинков, тесная дистанция и работа против доспеха. Затем вернёмся к упражнениям, если сумеешь удержать меч без дрожи в руках и госпожа Даллос не привяжет тебя к кровати.

Кстати, да. Нужно поговорить с родителями о старых медицинских записях Корбина, расхождении между запретом Варрена и советом лицейской целительницы, а заодно увообще встретиться с ними и убедить, что со мной все в порядке, а красные глаза это всего лишь красные глаза.

— Благодарю за занятие, наставник.

— Ага.

Я уже вышел в коридор, когда за спиной зашуршали страницы.

Хорн не стал стирать разросшуюся схему: вместо этого он придвинул к доске высокий табурет, сел на него, раскрыл потрёпанный блокнот и начал переносить в него записи.

Похоже, просьба показать школу целиком натолкнула его на какую-то мысль.

В жилое крыло я вернулся без остановок. Томас предупредительно оставил в комнате чистую одежду.

Я залез в ванну, включил воду. Под тугими струями, бьющими из бронзовой лейки, я чертыхнулся и зашипел. Тёплая вода попала в глаза, и раздражённая слизистая отозвалась резью, будто под веки насыпали мелкого песка. Я зажмурился, нащупал полотенце и несколько мгновений стоял, прижав ткань к лицу, пока боль не отступила.

Чистая домашняя рубашка свободно легла на плечи, а тёмный камзол без жёсткого воротника не давил на шею. После горячей воды кожа обрела более здоровый цвет, тени под глазами стали чуть незаметнее, зато багровая сетка на белках выступила ещё резче.

Из зеркала смотрел худой подросток, которому для завершённого образа одержимого тёмного мага недоставало чёрных жилок на веках и белых зрачков.

Семья уже собралась в малой столовой. За двумя высокими окнами темнел вечерний сад, а в стекле отражались свечи, белая скатерть и фарфоровые тарелки с тонкой серебряной каймой.

Эдвин сидел во главе стола и просматривал лист, вложенный в распечатанное письмо. Мира разрезала запечённую рыбу под золотистой коркой, одновременно расспрашивая Элину о занятиях. Сестра отвечала непривычно скупо. После разговора в беседке её веки оставались припухшими, однако девочка держала спину прямо и старательно размазывала по тарелке соус.

Мира первой повернулась к двери. Несколько мгновений мать смотрела на меня без понимания, затем заметила глаза. Нож ударился о край блюда, звякнул и застыл в её пальцах. Растерянность на её лице сменилась таким ужасом, будто вместо сына в столовую ввалился посыльный со стрелой в спине.

— Корбин.! — выдохнула она, уже поднимаясь из-за стола.

Эдвин сложил письмо по прежнему сгибу и положил возле тарелки. Внешне отец отреагировал сдержаннее: взгляд прошёлся по чистой одежде, ровно застёгнутому камзолу. Эдвин понял, что я в порядке, раз у меня нашлись силы и время привести себя в порядок.

— Что с тобой произошло?

Мира успела сделать два шага навстречу и резко повернулась к слуге у двери.

— Марсден, немедленно пошлите за Варреном!

Лакей уже наклонил голову, собираясь исполнить приказ, но Элина вмешалась раньше, чем Марсден двинулся к выходу.

— Не нужно, мам. Корбина осмотрела лицейская целительница и сказала, что опасного ничего нет, только мелкие сосуды полопались от напряжения.

Мира повернулась к дочери с такой резкостью, что тяжёлая юбка обвилась вокруг ног.

— Так ты знала об этом⁈

Под столом пальцы Элины стиснули салфетку, собирая тонкое полотно в плотный комок, однако сестра не отвела взгляд.

— Корбин успел мне всё рассказать.

— Почему об этом мне сообщает Элина? — спросила Мира, вновь глядя на меня.

Вопрос предназначался мне, но задел сестру: её подбородок дрогнул, а пальцы сжали салфетку ещё сильнее.

— Сядь, Корбин, — распорядился Эдвин и указал на моё место. — Затем расскажешь всё по порядку.

Я направился к столу, однако Мира всё ещё стояла между моим креслом и дверью, всматриваясь в глаза с расстояния вытянутой руки. Матери, похоже, хотелось одновременно проверить зрачки, ощупать лоб и немедленно отправить меня в постель.

— Утром ты обещал вернуться домой, если почувствуешь ухудшение, — произнесла она. — Вместо этого провёл в лицее весь день и явился к ужину в таком виде. В чем дело?

— Мира, дай ему хотя бы занять место.

Мать неохотно отступила от моего кресла.

Я сел. Слуга поставил передо мной тарелку, однако серебряный колпак с горячего блюда никто не поднял. В комнате пахло печёной рыбой, укропом и сливочным соусом; огонь свечей дрожал в графине с водой. Все в столовой, включая слуг, ждали моих объяснений.

Я чуть усмехнулся. Может, сказать им «да все нормально»?

— Мы все еще ждем, — напомнил Эдвин. — Будь добр, расскажи: что именно ты делал в лицее?

— И повтори слова целительницы дословно, — скомандовала Мира.

Оправдываться я не стал. Сперва отодвинул кресло, сел и расправил на коленях салфетку, затем придвинул к себе графин и налил воды, выпил несколько глотков, поставил бокал возле тарелки и лишь тогда поднял взгляд на родителей.

— Мама, отец. Понимаю, мой вид вас напугал. Но сейчас постарайтесь успокоиться и выслушать меня.

Мира осталась рядом с креслом, однако спорить не стала. Эдвин кивнул.

— Мы договаривались о границах. Вы имеете право знать, что произошло и насколько это опасно. Сейчас угрозы нет. Я вижу все отчётливо, повреждения внутренних каналов целительница не обнаружила. Краснота продержится несколько дней, потому что от напряжения полопались мелкие сосуды. Выглядит страшно, но зрению это не угрожает. Поэтому я не кинулся к вам сразу, как вылез из кареты.