— Я думаю, что тебе следует сперва объяснить…

— Дом, в котором выросла твоя мать…

И снова замолчали. Неловкость росла. Ещё немного, и кто-нибудь из нас все-таки скажет какой-то секрет, либо решит сбежать через сад.

— Давайте поговорим начистоту, мама и папа, — предложил я. — Что на самом деле происходит? Почему мы ведём себя как… — чуть не сказал «герои драмы», — персонажи бульварной книжонки, которые знают семейную тайну и вместо того, чтобы поговорить о ней, лишь многозначительно вздыхают?

Эдвин повернулся к Мире, но мама молчала.

— Нет, я не смогу об этом сказать, — выдохнула она. Я отметил, что ее пальцы дрожат. — Должна, понимаю, что должна, но не хочу и… не могу. Эдвин, пожалуйста…

Она закрыла лицо ладонями.

Эдвин долго смотрел на склонённую голову жены, затем вздохнул и повернулся ко мне, привычно сдержанный и спокойный.

— Твоя мать прошла ритуал укрепления основы в тринадцать лет. Для взрослого человека этот ритуал опасен, ты уже знаешь, но до завершения роста риск выше: укрепляющие составы и внешний поток могут закрепить не только достоинства основы, но и её незрелые участки. Торвейны хотели подготовить Миру к испытаниям раньше положенного срока. Нашёлся мастер, согласившийся провести процедуру, и семья решила, что возможность получить сильного бойца стоит риска… Ритуал прошел не так, как положено. И Мира считает, что её ранний ритуал стал причиной твоей слабости и… и смерти нашего первого ребёнка.

— Я тоже хотела, — глухо сказала Мира из-за ладоней. — Не сваливай всё на отца. Я сама просила их провести ритуал! Я хотела быть сильной, хотела пройти отбор раньше двоюродных братьев и доказать, что наш Дом не ослаб. Семейный целитель просил подождать хотя бы два года, а я злилась и считала их трусами…

Эдвин продолжил: рассказал, что после ритуала Мира одиннадцать дней лежала в лихорадке. Вместо бойца с хорошей базой, который в будущем мог бы стать первоклассным исследователем, Дом получил болезненного подростка.

Спустя годы, когда первый ребёнок Даллосов родился слабым и умер, не дожив до следующего утра, один из целителей осторожно упомянул давнее повреждение основы матери. Доказать связь он не мог, но когда Корбин с первых лет начал болеть, а его тело и каналы оставались хилыми, осторожное предположение превратилось для Миры в подтвержденный факт.

— Я виновата, — вырвалось у неё. — Я так виновата перед вами обоими… Наш первенец умер из-за меня, ты родился больным из-за меня… Я хотела защитить тебя от того, что сама совершила. Я думала, если буду рядом, если найду лучших лекарей, если не позволю тебе страдать, то смогу исправить хотя бы часть…

Мира заплакала так горько и так отчаянно, будто на ее глазах тонули лебеди.

Эдвин не выдержал и отвёл взгляд. Сквозь маску главы Дома на лице проступили сожаление, сострадание и вина.

В ответ я медленно покачал головой. Мира не увидела, поэтому пришлось тронуть мать за плечо и дождаться, пока она уберёт руки от лица. Глаза у матери покраснели уже не от Фокуса, слёзы оставили на щеках влажные дорожки, губы дрожали.

— Даже если бы это оказалось правдой, я всё равно принял бы случившееся и не был бы на тебя обижен, мам. Ты прошла ритуал в тринадцать лет, когда решения за ребёнка принимают взрослые, а желание доказать им свою силу не делает человека виновным в смерти будущих детей. Но сейчас мы обсуждаем другое. Я думаю, что вся твоя уверенность в собственной вине — чушь.

Бровь Эдвина едва заметно поднялась:

— Объясни, что именно ты имеешь в виду.

— Ритуал Миры мог повлиять на меня, и мы можем проверить это по медицинским картам Торвейнов. Но он не объясняет всего, что происходило со мной после рождения.

Я начал с указаний целителей. Лицейская целительница, осмотрев каналы после срыва, считала необходимым после нескольких дней покоя возобновить движение слабого ежедневного потока: без движения энергии энергоканалы восстанавливаются неправильно, тонкие ветви остаются вялыми и хуже привыкают к давлению. Варрен же годами выбирал продолжительный полный покой после каждого ухудшения, а упражнения на проводимость отменял до следующего осмотра. Обе рекомендации могли иметь разумные основания, однако одновременно верными они быть не могли.

Если Варрен ошибался, его осторожность сама поддерживала слабость. Если не ошибался, нужно понять, почему лицейская целительница увидела ту же картину и пришла к обратному выводу.

Я рассказал о тетрадях Хорна, которые тот показывал в первые дни моего попадания. В них показатели не опускались плавно, как ожидалось бы при врождённом отставании: Корбин неделями понемногу прибавлял: дольше держал стойку, выполнял ещё два или три выпада, проходил лишний круг по залу. Зато потом результат за несколько дней мог рухнуть вдвое. Принимал ли он в это время составы Варрена? Я не знаю, но допускаю это.

В одной записи десятилетний Корбин удерживал учебный меч семь минут, а через четыре дня не вытягивал и три (причем здесь на полях стояла другая помета: «По указанию Варрена назначен новый укрепляющий настой». Такие провалы повторялись несколько раз, и каждый из них можно было объяснить болезнью.

— Врождённая слабость даёт низкую исходную точку, — сказал я. — Она может замедлять рост показателей или усиливать последствия болезней. Но это не относится к моему случаю.

Испытательная сфера добавляла ещё одну несостыковку. Её проверили после моего срыва, и неисправности не обнаружили; воздействие было рассчитано на ребёнка со слабой энергетикой. Тем не менее именно мягкий внешний поток вызвал тяжёлый приступ и перечеркнул всё недавнее восстановление. Сам по себе этот случай ничего не доказывал, но рядом с записями в тетрадях и прочем этот срыв случайной неудачей уже не выглядел.

О своей болезни и о приступах я недавно прочел в библиотеке.

Точнее, не о болезни как таковой, потому что болезни по сути и не было, просто энергетика Корбина была настолько слабой, что любое достаточно интенсивное занятие с маной могло заставить его потерять сознание. Как мои фокусы с Фокусом, только все не ограничивалось красными глазами, эффект был куда хуже.

— Думаю, нужно проверить, не подменял ли кто-нибудь составы и не добавлял ли в настои то, чего там быть не должно, — подытожил я. — Я не хочу обвинять Варрена. Он мог ошибаться, опираться на старые заключения или лечить последствия, не понимая причины. Но если причину он все-таки понимал…

Мира ещё прижимала салфетку к щеке. Дыхание матери все еще срывалось, но страх и вина уже уступали место решимости. Я видел эту перемену по тому, как выпрямилась её спина и перестали дрожать пальцы.

Мать не могла изменить прошлое, зато могла собрать бумаги, восстановить события и помочь сыну сейчас.

— В доме должны сохраниться назначения. Не все, но после тяжёлых приступов Варрен присылал письменные указания. Счета аптек хранятся у управляющего, там будут названия составов и даты. Некоторые пустые флаконы могли оставить, если смесь заказывали повторно. Я вспомню, кто приносил лекарства, кто оставался с тобой по ночам, когда меня не было. Найду письма наставникам и собственные записи.

— Пока ничего не изымай открыто, — предупредил Эдвин. — Марсден соберёт бумаги под видом проверки расходов, аптечные счета поднимет вместе с обычной годовой сверкой. Если кто-то из слуг следит за нашими действиями, привычная ревизия не должна вызвать тревогу.

Мира выслушала предупреждение и коротко кивнула.

— Теперь о дуокументах… Медицинские записи моего родного Дома получить труднее. Я могу написать родичам, но внутренний архив по одному письму мне не откроют. После брака я вышла из Дома Торвейнов. Родство сохранилось, но мне могут и не дать закрытые врачебные записи.

— Верно. Поэтому запрос направлю я, от имени главы Даллосов: здоровье наследника и проверка наследственных рисков дадут достаточное основание хотя бы для выписок. А если Торвейны откажут, обратимся в лицей. Раз ты, Корбин, сумел достать сто шестьдесят лет записей Даллосов, полагаю, справлюсь и я. — Уголок его рта дрогнул, и отец позволил себе сухую усмешку. — Полагаю, у меня это выйдет даже быстрее.