Элина стояла рядом и безуспешно прятала улыбку. Марика находилась у дальнего окна, где серый дневной свет серебрил края её волос. На указательном пальце девушки сидела маленькая латунная птица с длинным хвостом. Тонкие лапки охватывали перчатку, крылья время от времени раскрывались с едва слышным шорохом, а из круглой груди птички вырывалась чистая трель, похожая на звуки стеклянной свирели.

Услышав мои шаги, Марика обернулась. Она сперва посмотрела мне в лицо, затем скользнула взглядом по осанке и рукам, проверяя, не утомил ли меня разговор с её матерью. Вопроса о том, как прошел разговор не последовало, но пальцы перестали поглаживать латунное крыло.

— Корбин! — Элина просияла. — Смотри, большая снова ущипнула госпожу…

Госпожа Бертон выразительно кашлянула.

— … случайно коснулась её перчатки, — закончила сестра тише.

— Уверен, птица сделала это абсолютно случайно.

Марика опустила ресницы, скрывая улыбку, а госпожа Бертон с достоинством кивнула.

Маленькая птица на руке Марики вытянула шею, пропела три ясные ноты и захрипела на четвёртой. Девушка едва заметно нахмурилась, сняла механизм с пальца и вернула на насест. Латунные лапки переступили по перекладине, хвост дрогнул, а в груди после неудачной трели сухо щёлкнуло.

— Полагаю, разговор взрослых закончился раньше, чем Элина успела показать мне все достопримечательности галереи, — заметила Марика.

— Госпожа Бертон коснулась ключа на стойке, — объяснила Элина. — Птица защищает заводной механизм.

Я подошёл к насесту. Синий фазан немедленно повернул голову, свёл стеклянные глаза на моей руке и чуть приоткрыл клюв.

Даже после трех десятков лет, проведенных на Земле, среди передовой техники, зрелище оставалось впечатляющим. В прежнем мире подобную игрушку можно было снабдить камерой, датчиками, электродвигателями и вычислительным устройством, после чего она различала бы лица, повторяла мелодии и передавала изображение на другой конец планеты. Земля ушла далеко вперёд в точности, доступности и сложности таких устройств. Здесь ни один мастер не умел выращивать кристаллы для вычислительных машин или укладывать миллионы переключателей на пластинку размером с ноготь.

Зато здешняя птица обходилась без проводов, батарей и привычной электроники. Под синим оперением скрывались сотни тончайших пластин, каждая была подогнана к соседним, напитана маной и покрыта рунами, различимыми лишь под увеличительным стеклом. Одни пластины реагировали на свет, падающий через стеклянные глаза, другие — на движение воздуха, прикосновение к насесту, звук голоса или присутствие живого тела. Цепочки знаков передавали отклик на управляющие кольца, а те выбирали одну из множества заранее заложенных последовательностей: повернуть голову, отступить, распустить хвост, пропеть, ударить клювом. Механизм мог менять поведение в пределах подготовленных правил, запоминать несколько последних раздражителей и выбирать ответ по их сочетанию, но разумом не обладал. Механический голем в облике птицы, созданный месяцами гравировки сотен деталей, где ошибка в одном завитке портила бы всю предыдущую работу.

Я мог понять общий замысел и даже описать его словами, однако повторить устройство не сумел бы, даже если бы получил память Корбина целиком. Мастер Прайтл, наш Гравер, вероятно, разобрался бы после нескольких недель изучения, изготовил часть пластин, но чтобы повторить птицу, потребовал бы двух-трех подмастерьев и пару лет работы. На Земле подобные вещи побеждали массовостью и вычислительной мощью, здесь — долговечностью, прямой связью с маной и безумным количеством ручного труда. Синяя птица могла десятилетиями сидеть на насесте, питаясь от накопителя в основании, чувствовать живое движение в полной темноте и безукоризненно исполнять заложенные в нее повадки. У каждого мира имелся собственный путь к чуду, и здешний проходил через резец, терпение и веру мастера в то, что он не допустил ни единой ошибки в десятках гравированных пластин.

— На Осеннем вечере Арочного попечительства обещали показать новую коллекцию механизмов, — произнёс я, отводя руку от охраняемого ключа. — В объявлении упоминалась серебряная птица, способная повторить любую услышанную мелодию.

— Объявления Попечительства составляют люди, способные назвать четыре бронзовые пластины коллекцией, — равнодушно отозвалась Марика. — В прошлом году среди диковинок выставили танцующую фигуру из Таль-Шаара и написали, что она воспроизводит тридцать два движения.

— А она не воспроизводила?

— Все тридцать два — нет. Внутри находились восемь кулачковых колёс, на каждом по четыре выступа, но выступы задавали отдельные движения рук и ног, а не самостоятельные танцы. Фигура исполняла один и тот же круг, меняя порядок жестов при перестановке колёс. Составители объявления посчитали возможные положения и решили, что этого достаточно.

Я посмотрел на неё. Пальцы Марики спокойно лежали друг на друге, однако взгляд на несколько мгновений ушёл к латунной птице, а затем вернулся ко мне. Она не пересказывала подпись возле выставочного ящика — она рассмотрела внутреннее устройство.

— Вы нашли ошибку в описании прямо на вечере? — уточнил я.

— Фигуру поставили в западной галерее. Там было мало людей, никто не заслонял витрину и не пытался обсуждать чужие платья у меня над плечом.

— Остальные гости предпочли танцы?

— Остальные гости предпочли, чтобы их считали предпочитающими танцы.

Я сдержал ухмылку. Марика не искала слова, не смягчала точное наблюдение ради приличия и при этом не скатывалась в злую насмешку. Я ожидал от воспитанной дочери торгового Дома осторожных ответов, а получил собеседницу с острым умом.

Элина подошла к синей птице сбоку и протянула ей сложенную ленту, сохраняя безопасное расстояние между пальцами и клювом.

— Марика умеет чинить механизмы. Она починила заводного жука!

— У него всего-лишь соскочила пружина, — сказала девушка.

— Мастер велел его выбросить.

— Мастер не хотел тратить время на старую игрушку.

— А ты потратила! И у тебя получилось!

— Где вы научились разбирать такие механизмы?

Марика сперва пожала плечами, затем заметила, что я действительно жду продолжения, и повернулась ко мне всем корпусом.

— У моего деда была коллекция дорожных игрушек из разных миров. После его смерти часть досталась матери. Несколько механизмов не работали, а приглашённый мастер оценил починку дороже самих вещей. Мне разрешили разобрать тех, которые всё равно собирались убрать на склад. Сначала я испортила заводную ящерицу, потом сумела собрать кузнечика и некоторые другие. С жуком вышло очень просто.

— Что случилось с ящерицей?

— Я поставила хвостовую пружину обратной стороной и это испортило игрушку. Она спрыгнула со стола, разбила чернильницу и трое суток бегала по дому, оставляя синие следы на коврах, пока служанка не нашла её под шкафом.

Я рассмеялся, и Марика ответила уже открытой улыбкой. Это был первый заметный сдвиг: прежде она позволяла себе лишь вежливое движение губ. Теперь плечи девушки расслабились, она с удовольствием поддерживала разговор.

— Ваша птица фальшивит, — сказала она и подошла к малому насесту. — Здесь может быть ослаблена пружина у мехов, хотя хрип появляется лишь на последней ноте. Если бы воздух уходил через трещину, искажались бы все звуки.

Она наклонилась, не касаясь механизма, и присмотрелась к тонким прорезям под клювом. Я встал сбоку, оставив ей свет из окна, и заметил под латунными пластинами три рунные дорожки. Одна заканчивалась возле крошечного зубчатого колеса, две уходили в грудь.

— Четвёртая нота может включаться отдельной пластиной, — предположил я. — Тогда дело не в мехах, а в передаче между управляющим кольцом и клапаном.

Марика подняла голову. В её глазах появился живой интерес, уже не связанный с моим выздоровлением, помолвкой или переменами прежнего Корбина.

— Откуда вы знаете?

Я потянул за воспоминания, пытаясь понять: в самом деле, откуда?