В конце концов, ведомые отчасти научными изысканиями Эрнесто Солинго Булина и отчасти инстинктом Мунджу, они все глубже и глубже проникали в невидимый городской лабиринт.
Не то чтобы Оливо, слыша мышиный писк в темноте или громыхание водных потоков, способных смыть их, не падает порой духом. Но Мунджу, похоже, достаточно лишь бросить взгляд на карты, которые лежат в кармане у Оливо вместе с автобиографией Эрнесто Булина, чтобы уверенно перемещаться от канала к нише, от ниши к галерее, от галереи до укрепленного туннеля, так что казалось, будто он все время идет как по компасу.
Директор библиотеки был, безусловно, прав в том, что под землей, далеко от поверхности, будет очень трудно ориентироваться не только в пространстве, но и во времени. Оливо не имеет никакого представления о том, сколько прошло с тех пор, как они спустились через двадцать седьмой люк в чрево Турина. Это могло быть и полчаса, и полдня. Наверху, на небе, могли появиться первые звезды или восход солнца. Вот почему он идет молча и молит о том, чтобы добраться наконец до места и не опоздать. Это все, что он может делать и делает.
– Вот, – вдруг говорит Мунджу, – мы в шаге от акведука, тут римские кирпичи.
Они шагают в темноте, глядя под ноги и освещая путь лишь фонариком мобильника.
– Чувствуешь этот запах? – спрашивает Мунджу.
– Да.
– Так пахнет свежевырытая земля.
И в самом деле, совсем скоро стали попадаться запачканные свежей грязью булыжники, и Оливо споткнулся обо что-то твердое. Мунджу посвятил фонариком – пластиковое ведро.
– А вот и инструменты! – говорит он.
Парни проходят еще совсем немного и натыкаются на кусок стены с вытащенными из нее и сложенными рядом в кучку камнями. Отсюда начинается небольшой, недавно прокопанный туннель.
Сворачивают в него и через пару метров оказываются в клетушке размером с кладовку для лопат, высотой не более полутора метров.
Мунджу достает из кармана зажигалку и светит ею, чтобы стало виднее, потому что телефон уже почти разрядился и фонарик мерцает еле-еле. В центре ниши на большом деревянном ящике лежит какой-то непонятный предмет размером с сильно-сильно надутый пляжный детский мяч.
Мунджу подносит к нему зажигалку, чтобы разглядеть, на что это похоже.
– Лучше, если погасишь, – говорит Оливо.
– Почему, что это за фигня?
– Мина.
Мунджу тотчас выключает зажигалку.
Оливо держит еле светящий мобильник. Оба молчат в полумраке. У стены лежат две лопаты, кирка, еще два ведра, пять пар рабочих перчаток и металлический прут. Такая себе небольшая строительная площадка.
Оливо освещает ящик с миной.
Сделана она, конечно, кое-как, но размеры, темный цвет и бочкообразная форма не вызывают сомнений – это мощное самодельное взрывное устройство, похожее на те, что используют для прокладки туннелей или железнодорожных мостов.
– Кто ее сюда притащил? – Мунджу, хоть и огромный злыдень, все-таки отступает на шаг.
– Серафин.
– Кто?
– Серафин и другие саламандры.
– Кто такие?
– Четыре девчонки и трое парней, сильно обозлившиеся на этот мир.
– Где они ее взяли?
Оливо думает о черной кожаной тетради Серафин – о той, что с саламандрой на обложке.
Он должен был догадаться, когда видел в ней все те формулы и расчеты мощности взрывов, композиции пороха в сочетании с другими химическими веществами. Ведь знал, что уже пару лет она изучает все это на фабрике фейерверков и экспериментирует со взрывчаткой. Но он разглядел лишь саламандру, а на все остальное забил. «Бедный дурашка», – сказала бы Аза.
– Мину сделала Серафин, – шепотом говорит Оливо, как будто от громкого голоса она может взорваться.
– Зачем?
– Не знаю, есть ли у нас время на подробное объяснение.
– Ты привел меня в это подземелье, не предупредив про бомбу… Ведь ты знал, что здесь бомба, так ведь?
– И да и нет.
– Это не ответ.
– Знаю, а сейчас помоги спустить ее на землю, мне надо забраться на ящик.
– Ты чокнутый!
– Не думаю, что так прямо и взорвется.
– Не думаю, что… Ага, теперь понимаю, почему ты не кричал, когда я тебя вниз головой подвесил с террасы. Ты же НА ВСЮ ГОЛОВУ двинутый!
– Я один не справлюсь, могу уронить ее, и тогда она точно взорвется.
Мунджу задумывается на секунду. А о чем можно думать, когда находишься в подземном лазе рядом с бомбой и сумасшедшим?
– Уронишь – клянусь тебе, убью!
– Боюсь, в таком случае уже не придется.
Оливо кладет телефон у стены, чтобы освободить руки и как можно больше осветить пространство.
Они подходят к мине. Серафин предусмотрительно приделала к ней четыре ручки – должно быть, чтобы легче было транспортировать. Четверым было бы совсем нетрудно тащить. Но их-то ведь двое, – всего полторы тяги будет, не знаю, понятно ли объясняю.
– Готов? Снимаем и ставим на землю. Раз, два, три, пошел!
Поднимают. За две ручки держит Мунджу, за две другие – Оливо. Первый – не утруждаясь, второй – постанывая. Ставят. Оба пока еще целы и невредимы.
– И что теперь?
– Залезу на ящик, – говорит Оливо, – нужно проверить кое-что.
Забирается на ящик и прикладывает ухо к потолку. Комок земли отделяется от поверхности и падает на мину.
– Осторожнее, о’кей? – просит Мунджу. Он уже одной ногой у выхода.
– О’кей, теперь давай помолчим!
Оливо знает, что над ним, в нескольких метрах земли и нескольких сантиметрах цемента, находится цистерна. Пару дней назад Гус со своими прихвостнями держали его в ней. Тогда он и услышал идущий снизу ритмичный ударный звук. Теперь он знает, что это были саламандры. Они стучали кирками, заступами и ломами, заканчивая подкоп. Тогда это невозможно было представить, ему недоставало слишком многих деталей, но сейчас…
Вдруг он слышит басы, ударника, затем слабые звуки других музыкальных инструментов и топот ног. Над ними наверху играет музыка и танцуют люди. В нацистском бункере что-то празднуют.
– Чё слышно? – спрашивает Мунджу.
– Ничего, все тихо, – успокаивает его Оливо.
А сам задумывается: что могут отмечать эти психи? Полиция их почти повязала, их секретный бункер – уже не секретный, и вся банда в курсе, что Густаво – дальтоник. По крайней мере, никакого государственного праздника точно нет… Если только это не какой-нибудь юбилей, запланированное мероприятие. И все-таки сегодня, то есть двадцать второго марта вроде бы нет никаких знаменательных дат… хотя… скоро ведь наступит двадцать третье марта… если уже не наступило.
– Двадцать третье марта, – шепчет он. – Немецкий парламент принимает закон о преодолении бедственного положения народа и государства, более известный как закон о чрезвычайных полномочиях. Этот правовой акт позволил Гитлеру в качестве рейхсканцлера вводить новые законы без одобрения парламента. Короче говоря, знаменовал начало установления диктатуры в Германии.
– Чё говоришь? Какой рейхсканцлер?
– Ничего-ничего.
Оливо спрыгивает с ящика.
– Возьми фонарик, – говорит, – и посвети на мину.
Мунджу выполняет.
Оливо склоняется над штуковиной, созданной по задумке и желанию Серафин. На огромном взрывном корпусе мины укреплена небольшая металлическая коробочка с крышкой.
Оливо осторожно поднимает крышку, под ней дисплей с таймером, показывающим цифры «13» и «36». Через секунду на таймере уже «13» и «35». В следующую секунду – «13» и «34».
– Сколько времени сейчас? – спрашивает Оливо.
Мунджу смотрит на мобильник, и на какое-то мгновение они оказываются в темноте, различая только мелькающие красным светом числа: тринадцать минут и двадцать девять секунд.
– Одиннадцать сорок семь, – говорит Мунджу.
Именно этого и не хотел бы слышать Оливо.
– Мина взорвется через тринадцать минут и… двадцать пять секунд, значит, как только часы пробьют полночь, – говорит он. – Наверху празднуют годовщину установления нацисткой диктатуры. Нам нужно утащить ее отсюда, иначе будет бойня.
