Я киваю. Ничто и никогда не могло встать на пути у прихотей Шона Джексона. Выходные, когда исчезла Коко, были лишь одним из десятков случаев, когда он «забыл» о нашем приезде. Мы всегда винили Клэр, конечно. А кто бы не стал?

– Я была слепа и глупа, – продолжает она. – Он сказал, что его жизнь началась с нашей встречи, и я поверила ему. Сказал, что мы оба должны жить так, будто до нашего знакомства ничего не существовало, и я подумала, что это звучит романтично, хотя на самом деле его поступки не соответствовали его словам. И знаешь… мало кому нравится, когда ты много лет подряд не находишь на них времени, а потом возникаешь с просьбой о помощи. Люди склонны воспринимать подобное в штыки, особенно после того, как… сама понимаешь… Обо мне много писали в газетах. Но некоторые вели себя иначе. Просто вернулись, безо всяких уговоров с моей стороны. Например, Тиберий. Я не видела его с двадцати трех лет, а ему, похоже, все равно. Но их не так много, нет.

«И ты была слишком напугана, чтобы заводить новых друзей», – думаю я. Я понимаю. Как только ты становишься публичной персоной – теряешь уверенность в других людях. В моем классе пара девчонок внезапно начали буквально виться вокруг меня после тех летних каникул, а все остальные относились ко мне свысока. Их насмешливое любопытство и приторное сочувствие были хуже, чем все неловкие молчания вместе взятые. В тот год мы с Индией обе провалили экзамены. Инди поступила в университет только в двадцать лет.

– Я… – говорит Клэр. – Пожалуйста, присмотри за ней, вот и все. Все думают, что она крепкая, потому что она так выглядит, но она уязвима. Очень уязвима.

– Я понимаю.

– Можно отдать тебе ее лекарства? Я просто… Ну, понимаешь, ответственный взрослый и все такое?

– Лекарства?

– Ничего такого, – говорит она. – Это в основном добавки. Мультивитамины, рыбий жир, женьшень и ягоды годжи.

Я чувствую, как мои брови начинают подниматься, а глаза закатываться, и поспешно подавляю этот порыв. Это ее фишка. Так она показывает свою заботу. Позволь ей. Она не тот монстр, которого ты знала раньше.

– И антидепрессант, – добавляет она и краснеет. Стыд сжигает ее, сидящую на другом конце стола. «Вся эта забота, весь этот контроль – и все равно мой ребенок испорчен. Я потерпела неудачу, и теперь мне приходится делить ее с ребенком, которого я испортила еще раньше».

Я говорю ровным голосом, стараясь скрыть свое удивление:

– Ох, бедная девочка. Что она принимает?

– Сертралин. Это регулятор серотонина. Ничего серьезного. Она не психопатка или что-то в этом роде. У нее просто химический дисбаланс.

В ее голосе начинает слышаться оправдывающаяся нотка. Я приободряю ее:

– Я принимала его какое-то время. Хорошая штука.

Клэр бросает на меня странный взгляд. Отчасти облегченный, отчасти – виноватый? Серьезно?

– Жизнь – суровая штука. – Я еще не созрела до того, чтобы похлопать ее по руке или что-то в этом роде, но немного доброты никогда не повредит. – В ход идет все, что помогает двигаться дальше.

– Мне очень жаль, – говорит она, пытаясь поймать мой взгляд. – Наверное, и я в этом виновата.

Я отмахиваюсь от этого замечания. Я не настолько просветлилась, чтобы за одну ночь перейти от многолетнего презрения к прощению.

Руби топает по лестнице с сумкой на плече. Она переоделась в колготки с изображением паутины, юбку-карандаш в огромную «гусиную лапку» и тельняшку с накинутой на плечи кофточкой. Все очень в стиле восьмидесятых. На ней пара поношенных ботинок на трехдюймовом каблуке. Наша Руби не боится быть выше мальчиков. Это меня в ней восхищает.

– Я готова, – говорит она.

– Ты взяла ингалятор? – спрашивает Клэр.

– Да.

– И голубой, и коричневый?

– Да.

– Капли Баха[483]?

– Да.

– Средство от аллергии?

– Да.

– Крем от зуда?

– Да, мама, – говорит Руби голосом, в котором слышится: «Достаточно». Она, должно быть, устала думать о своей аллергии, если судить по этому списку.

– Прости, – произносит Клэр. – Я не могу не волноваться.

– Со мной все будет хорошо, мама. Обещаю.

– Ты взяла телефон и зарядник?

Она поворачивается к ней спиной и закатывает глаза.

– Да.

– Ты же будешь звонить? Чтобы я знала, как у тебя дела? Каждый день? Я приеду и заберу тебя, если понадобится, ты же знаешь, да? – Лоб Клэр прорезает морщина беспокойства. – Мне очень жаль, что я не могу поехать. Я бы хотела. Но я просто не могу. Ты ведь понимаешь, правда, дорогая?

Руби поворачивается и обнимает мать, прижав ее маленькое тело к своей обширной груди.

– Все в порядке, мамочка, – говорит она. – Все хорошо. Со мной все будет хорошо. Правда. Пожалуйста, не волнуйся.

Через несколько секунд я понимаю, что Клэр плачет. Руби обнимает ее, гладит по волосам, успокаивает, как младенца:

– Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо. Не бойся. Все будет хорошо. Ты будешь в порядке. Я скоро буду дома. Не бойся.

Мы загружаем машину и отправляемся в путь почти по графику. Руби опускает стекло и машет рукой, пока мы не поворачиваем за угол. Я наблюдаю за Клэр в зеркало заднего вида, она стоит во дворе, плотно закутавшись в кардиган. Неприкаянная фигура, хрупкая и одинокая. После всех этих лет ненависти теперь мне ее жаль.

Руби выходит, чтобы открыть ворота, закрывает их за собой, садится на место и пристегивает ремень безопасности.

– Скоро мне нужно будет остановиться, чтобы заправиться, – предупреждаю я ее.

– И, полагаю, выпить кофе? – отвечает она.

Я улыбаюсь.

– Как ты догадалась?

– Ну, не нужно быть Эйнштейном, – говорит Руби. – Если продержимся до Арундела, то там и «Макдоналдс» есть.

Ага.

– Хорошо, – отвечаю я. – Ну, думаю, как раз настанет время второго завтрака.

– А пока, – она поворачивается, прислоняется спиной к двери и смотрит мне в лицо, – ты можешь рассказать, что на самом деле случилось с моей сестрой.

Строители начинают работу. Шон прикрыл голову подушкой, чтобы уберечься от ужаса дневного света, но это не может помешать звуку пневматической дрели. Клэр стонет рядом с ним, свернувшись калачиком, как младенец.

– Господи боже, – бормочет она. – Сколько, черт возьми, времени?

Он переворачивается и находит свои часы.

– Исусе, шесть тридцать!

Он садится и опускает ноги через край кровати. Его мозг болтается где-то внутри черепа, несколько раз прокатывается вперед и назад, прежде чем встает на место. «Я все еще пьян, – думает он. – Сколько же я выпил прошлой ночью? Боже».

– Скажи им, чтобы шли на хрен, – говорит Клэр.

– Скажу, не волнуйся.

Он одет в трусы и рубашку, которая была на нем прошлой ночью. Он помнит, как прыгал по спальне, стягивая с себя джинсы, и смеялся, как гиена, пока она неодобрительно смотрела на него из кровати. «Это все женщины такие, – задается он вопросом, – или мне просто повезло, что каждая моя жена превращается из тусовщицы в ханжу менее чем за два года? Раньше она любила веселиться со мной. Не спала всю ночь, смеялась над всеми моими шутками и всегда была не прочь потрахаться. Если я что-то и помню о прошлой ночи, так это то, как она поджимала губы куриной гузкой каждый раз, когда я открывал очередную бутылку. Это мой день рождения, черт возьми. Разве я не заслуживаю веселья в свой день рождения?»

В углу, на своем надувном матрасе, ворочаются близняшки, а Руби начинает хныкать. «Господи, только этого мне не хватало, – думает он. – Если они обе начнут плакать, проснется Клэр и будет ныть, что я не помогаю ей накормить их завтраком. Черт, это она в первую очередь их хотела».

Он встает. Шатается. Ищет чистую рубашку.

На полу гостиной Джимми завернулся в овечью шкуру и лежит, храпя с открытым ртом, ниточка слюны соединяет его лицо с диванной подушкой, которую кто-то подсунул ему под голову. Шон делает мысленную пометку: разбудить его до появления детей. «И черт. Это была возможность улизнуть, чтобы немного побыть с Линдой, вот прямо сейчас, хотя, полагаю, со всеми этими детьми вокруг любые возможности будут недолгими. Может, я попрошу ее остаться со мной на пару ночей, чтобы проконтролировать последние штрихи, убедиться, что дом готов к продаже. Я точно знаю, что Клэр не захочет задерживаться ни на минуту дольше, чем нужно, а мужа-пьяницу мы можем посадить на поезд».