Порол всем. Ремней несколько было, розги, плётку сплёл, разрезал на полоски старую кожаную куртку, из них выплел. С утяжелителем. Больно было. Порол много, но уже не так сильно — чтоб следы быстрее сходили. Ему просто нравилось пороть, хотелось больше, но приходилось слабже. По заду, по груди, по спине, по ногам. Палкой по пяткам. Крапива тоже была. И это связывание… всего: шеи, рук, ног. Поза, о которой уже говорила, запястья к ногам в растяжку. Мне в ней страшнее всего, а он меня в ней разглядывать любил. Положит так связанную, а сам перекур делает. Один раз туда папиросу поднёс, я дёрнулась вся. Засмеялся; не бойся, говорит. А я по глазам вижу: прижёг бы. Там, в лагерях, много женщин, видимо, у него было. У одной что-то сожжёшь, потом и другую можно взять. Тут я у него одна, беречь нужно, чтоб пользоваться. А дальше меня опять и опять… В разных позах. И по пять-то раз зараз мы с ним.
Вот мужики тогда были! На натуральных продуктах. И он так мог в этом возрасте, как современные двадцатилетние не смогут. Приятно было. Удовлетворялась я. От всего. И в жизни мне помогло. Меня боль как-то дисциплинировала. Мотивировала к чему-то. Закаляла. Если б можно было потом найти такого, как он… Но как? Раньше я и представить не могла, где, а теперь уже и не хочется ничего. До сегодняшнего дня я вообще с таким больше не сталкивалась. А сейчас только интерес остался. Абстрактный. Чисто из любопытства…» (Конец записи)
Через два года Дмитрий Петрович заболел. Это я уже упоминал выше. До болезни он ничего про себя не рассказывал. Что делал в войну, Анастасия Сергеевна так и не узнала. Но вот после войны он служил не в лагере, а заместителем начальника охраны какого-то крупного объекта на Урале. Как объяснил Анастасии Сергеевне, по долгу службы он как-то находился там, где по соображениям здоровья находиться не следует. Была ли это знаменитая Кыштымская трагедия или что-то ещё, осталось неясным. Ему дали второй орден, который он не носил. И по результатам медицинского обследования отправили на пенсию. Предоставили комнату в Москве. Его могучий организм как-то справлялся, другие умерли раньше. Два с половиной года жизни на пенсии у него получилось. А потом — быстрый рак. Наверное, саркома лёгкого. Сначала как будто простудился и всё время кашлял. Говорил, что ему очень худо. С момента диагноза до смерти прошло всего четыре месяца.
Она за ним ухаживала. Так и не узнала, были ли у него какие-то родственники. Семья когда-то была, про неё он сказал одну фразу: «Их больше никого нет в живых». В наркотическом полусне много чего рассказывал о своём прошлом, о той самой коммуне.
Как-то сказал: «Комсомол твой. Был. До тридцать восьмого года. Были и романтики, и энтузиасты. Жили открыто, задорно, искренне. Всё кипело, радовалось. Потом пришёл этот тупой стукач Михайлов. Мерзкий, недалёкий карьерист. Мишакова Оля вообще сволочь, правильно недавно из партии выгнали; жаль, не расстреляли. Стольких хороших людей они на пару погубили! И всё. Теперь комсомол — просто бюрократическая репрессивная секта по оболваниванию. Не лезь в борцы, просто тихо живи жизнь. Не пачкайся, все идеи уже в прошлом…»
Он вдруг озаботился дальнейшей жизнью Насти. Видимо, полюбил её, никого же у него не было. Оставшись один на один с предстоящей смертью, из последних сил решил помочь Насте. Составил на неё завещание. Поговорил с её отцом. Подсказал ему путь, каким образом получить комнату после его смерти. Насте надо срочно выйти замуж. И не только. Дмитрий Петрович свёл отца Насти с какими-то людьми — и они помогли ему перейти на перспективную и высокооплачиваемую должность в исполком. Анастасия Сергеевна не уточняла, какой именно это был исполком.
Ей нашли парня, и даже весьма неплохого. Перспективного иногороднего выпускника технического института, который также очень искал москвичку, чтобы не ехать куда-то в глушь по распределению. Спортивный, высокий парень; и при иных обстоятельствах Настя, в общем-то, ничего бы не имела против, если б такой стал за ней ухаживать. Дмитрий Петрович тогда посмотрел строгим взглядом на Настю и сказал: «Так надо. Возражать не смей».
Он был ещё жив в день их фиктивного брака. Сказал, что парня надо срочно прописать, он будет зубами скрежетать, но не умрёт. И даже, кривясь от боли, выпил бокал шампанского за молодых. Умер через неделю. Его похоронили какие-то товарищи на Немецком кладбище в Лефортове. Анастасия Сергеевна была на похоронах вместе со всей семьёй. Было ещё человек десять взрослых неразговорчивых мужчин.
Никто никаких речей не говорил. Гроб засыпали молча. Она не плакала.
Его комнату оставили им.
Произошло маленькое чудо: они с тем парнем друг другу подошли. Их брак не стал фиктивным, хотя первые отношения возникли лишь через несколько месяцев после свадьбы. Парень сам к этому стремился. Как сказала Анастасия Сергеевна, ему очень-очень хотелось интима, и он боялся аморалки на стороне, если запалят. Хотел карьерного роста, вступить в партию. Поэтому стал ухаживать так пылко, как только мог, за своей фиктивной женой. А она, когда приняла решение консуммировать (слово-то какое!) их брачный союз, сумела всё так устроить, чтоб даже и мысли не возникло у свежеиспечённого мужа, что она не девственна.
Для этого как-то напоила его почти до бесчувствия и подмешала в алкоголь снотворное. Талидомид, который был прописан Дмитрию Петровичу и остался после его смерти. Сейчас такое средство давно уже как снотворное не применяется из-за его тератогенности и прочих побочных эффектов. Но Дмитрий Петрович не только дал Насте таблетки, но и намекнул, как ими следует распорядиться. Дотащила своего ничего не соображающего супруга до кровати; пока раздевала — он отключился. А с утра предъявила ему немного крови на простыне и на его органе. Неважно, что он не кончил — но ведь проник… Якобы. Он был искренне рад.
С её слов, они даже друг друга полюбили и прожили вместе всю жизнь. После того, как у них родились дети, отец, перешедший с подачи Дмитрия Петровича на работу в исполком, сумел добиться выделения для соседки-пенсионерки однокомнатной квартиры где-то в новостройке — и вся квартира стала принадлежать им. И жить стало хорошо и счастливо вплоть до начала девяностых, когда сложности начались не только у них.
Вот, собственно, и всё.
Хочется от себя ещё немного добавить. В общем-то, хорошо, что мы живём уже в двадцать первом веке в наших современных условиях. Я попытался проникнуться атмосферой двадцатых, полистал для освежения в памяти Бабеля, Малышкина, Бажова, Платонова, Хармса, Пильняка, Владимира Беляева, Мирошниченко, Зощенко… Как-то очень не захотелось мне жить в эти годы. Ну, время начала шестидесятых представить намного проще, но и туда тоже не хочется. По сабжу: если и погружаться, то хотя бы ещё на столетие-полтора раньше от двадцатых прошлого века.
Вот парижский монастырь Сен-Лазар. Здесь ещё была тюрьма для тех, кто мелковат для Бастилии. А женская тюрьма просуществовала аж до 1935 года. Монастырь прославился порками как для заключённых, так и для всех, кто закажет. Розги заготавливались по весне из сочных прутьев и мариновались в рассоле из соли и уксуса. Весь Париж присылал сюда «негодников и негодниц», а также провинившуюся челядь. Прикладывая «оболус» в денежном эквиваленте, бесплатно-то никто не порол. Сфера обслуживания, так сказать.
Эх, куда только не забрасывает авторская воля литературных героев-«попаданцев»! Но насчёт Сен-Лазара историй пока не встречалось. Попаданцы туда пока не попадали, если разрешите тавтологию. Хотя не исключено, пока мы тут беседуем с интерактивным читателем, уже успели написать. Попасть — хотя бы чисто фантазийно — в тот монастырь на роль монаха-экзекутора. Лучше — руководителем службы экзекуции при монастыре. Никаких преступных намерений: ведь коли тогда так было заведено, то мы с нашими гуманными уставами в чужой монастырь соваться не должны.
Когда мечтаешь, ни в чём себе не отказывай. Один из пользователей Сети под ником «Строгий», с которым я переписывался в чате и которому описал тот монастырь (надо же откуда-то мне брать информацию — вот и стараюсь её из анонимов вытянуть!) ответил: «Готов отправиться туда прямо сейчас и взять с собой в прошлое мазь на основе ибупрофена — натирать уставшее до боли от работы розгой плечо». Ну а потом вернуться к себе домой, заказать доставку суши и войти в интернет — так я продолжил про себя его мысль.
