Выбравшись из воды — чистая и свежая, — девушка насухо вытерлась, привела себя в порядок, повалялась какое-то время с книжкой и, заметив, что время перевалило за три, начала собираться на свидание. Вышло довольно быстро, поэтому без пятнадцати четыре она уже вышла из дома. Погода во дворе была солнечная, и можно было эти четверть часа понежиться под лучами, подышать свежим воздухом.

Но вмешался случай.

Девятку Ржавого она заметила загодя — ещё когда друг брата грузился со своими пацанами в авто около своего подъезда, что был в начале их дома. Шумно, с пьяным гоготом. Тачка со свистом сорвалась с места, чтобы через два десятка секунд затормозить возле неё.

— О! Алиска, привет! — водительское окошко «девятки» было открыто, и в него высунулось пьяное рыжее лицо Ржавого. — А ты куда такая красивая? А то, может, с нами поехали, гульбанём в «Русь»? По красоте!

— Привет, Лёша. Спасибо, но я парня жду, — покачала головой Алиса, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжалось.

В последнее время поведение Вовкиного друга её не столько раздражало, как раньше, а уже порой откровенно пугало. После гибели их с братом товарища Ржавый пил не просыхая и вёл себя иногда, совсем не видя берегов.

— Пааарня? — Ржавый вылез наружу, сунул в рот сигарету, лихо подкурил зажигалкой и подошёл к девушке. Трое его кентов вылезли из тачки, громко хлопая дверцами. В руке одного из них блеснула на солнце бутылка коньяка. — И чо за крендель? Не здешний?

— Нет. Тебе какая разница? Ты же по девушкам, а не по парням, — сострила Алиса, пытаясь разрядить обстановку слабой улыбкой.

— Да и похер на этого парня, раз не здешний. На хер тебе левые пацаны? Своих не уважаешь уже? — в глазах Лехи блеснула злоба, — Внатуре, поехали, оттопыримся! — Ржавый сделал шаг ближе, сокращая дистанцию.

Алиса отступила и покачала головой, но Ржавый уже закусил удила.

— Чо ты телишься? Пошли, говорю, всё рОвно будет! — он схватил Алису за руку и грубо потащил к машине.

— Пусти! Ты дебил? Я брату скажу! — крикнула девушка, пытаясь безуспешно вырваться, но пальцы Ржавого сжимали запястье железной хваткой.

— Да похер! Говори ему чо хочешь, теперь я в Балашихе главный, ясно? Так что не ему на батю вякать! — Ржавый сплюнул на асфальт, подтаскивая отчаянно упирающуюся девушку к «девятке». Сигарета выпала из его губ, зашипела в луже. — Садись, я сказал!

2 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Святослав Степанович Григорьев

Чиж приехал минут через тридцать. Я успел потрещать с братом о том о сём, и мы двинули с Серёгой в сторону дома.

— Слушай, а чо там Медведь ничо сегодня не готовил? — лениво спросил парень, с любовь сжимая рукой баранку. — А то я чот дома сегодня в телек залип, а у нас в холодосе как обычно — Горбач повесился! Ха!

— А чего ты еду не купишь? Есть же деньги? — с удивлением посмотрел я на друга.

— Ага! Батек всё сточит в момент. Либо на бухло махнёт. Не, нахер! — покачал головой Чиж, громко фыркнув. — А до заводской столовки лень было ехать. Да и на вокзальную — тоже.

— Да, с общепитом у нас беда, — вздохнув, согласился я, снова задумавшись о том, как бы неплохо было заиметь своё кафе или ресторан в городе.

Мысль скакнула на тему подходящего для это помещения, и вдруг меня осенило:

— Слушай, Серёга! А давай-ка на Лихачёвское, к «Дому книги»? — попросил я.

— А чо там? Его же полгода как закрыли, — удивлённо посмотрел на меня друг, но машину перестроил в правый ряд, готовясь к повороту в сторону указанного адреса.

— Так это ж и отлично! Там ничо не открыли нового?

Серёга покачал головой. А я довольно потирал руки, предвкушая удачу.

Через семь минут я уже стоял у красивого, пусть и слегка обшарпанного двухэтажного здания дореволюционной постройки.

— Клад просто! — с восхищением произнёс я, выйдя из машины и осматривая особняк у самого шоссе.

Светло-розовый фасад с белыми пилястрами и лепным фронтоном над входом смотрелся инородно среди частного сектора. Высокие арочные окна, зарешеченные коваными решётками, козырьки с чугунным литьём, двустворчатые двери с фонарями — всё это хранило налёт былой купеческой или дворянской Москвы, которую сносили и перестраивали, но кое-где она ещё цеплялась за жизнь. Снег припорошил подоконники и карнизы, придавая обветшалому зданию почти театральную торжественность. В Долгопе таких домов не сказать, чтобы было много.

Я медленно ощупал здание взглядом, прикидывая, что тут можно сделать. Потом посмотрел на притёршиеся по бокам к особняку обветшалые домишки.

— И дома старые по бокам можно снести, — пробормотал я себе под нос. — Не забыть бы напрячь Шницермана на этот счёт.

— Ну чо? Увидел чего? — спросил меня Серёга, когда я забрался обратно на переднее пассажирское сиденье.

— Увидел! Место, где ты наконец нажрёшься вдоволь, — хохотнул я и хлопнул Чижа по плечу. — Гони домой!

Двигатель «копейки» чихнул, завёлся, и мы не спеша покатили по заснеженным улицам Долгопрудного, оставляя позади розовый особняк. А я уже мысленно прикидывал, где бы мне найти человека, который шарит в этом деле. Здание на Шницермане — это понятное, по ремонту тоже есть к кому обратиться, но готовка, кухня, повара — официанты? Я ж в этом соображаю максимум на уровне — зайти пожрать. Нужна была помощь.

2 декабря 1988 года. г. Долгопрудный. Витя Кисляк

— Стремает меня такая погодка, — в который раз за последние десять минут проворчал Кисляк с заднего сиденья. Они как раз втроём с Артёмом и Федей-водилой, выруливали с Лихачёвского шоссе на Парковую.

Декабрьское солнце стояло низко над крышами пятиэтажек, слепило глаза, отражаясь от пожухлого редкого снега и голых ветвей. День был солнечный, ясный — хуже не придумаешь для человека, привыкшего к ночной жизни и полумраку подъездов и квартир. Всё как на ладони. Ни укрыться, ни затеряться в толпе.

— Да тебе никакая погода не нравится, Витя, — фыркнул племянник, повернув заплывший тёмно-фиолетовым синяком глаз в сторону дяди.

— Потому и хожу с нормальным лицом — не разукрашенным, — парировал Витя, подкалывая племянника. — Солнце палит — всё на виду. Не наша это погода. Нет в такую погоду фарта.

— Нормальное у меня лицо. Всяко бывает, — буркнул Артём, отворачиваясь к лобовому стеклу.

Но Витя уже его не слушал. По левую сторону от них тянулась череда панельных пятиэтажек — унылых, серых, с облупившейся краской на торцах. Старый урка смотрел вперёд, щурясь от низкого зимнего солнца, и вдруг резко вцепился в плечо водилы.

— Стой!

Водила с испугу дёрнулся, но послушно затормозил и припарковался у обочины. Кисляк не отрывал взгляда от Т-образного перекрёстка в пятидесяти метрах впереди. Там, на лавочке у дома, сидели двое мужиков в тёмных куртках. Сидели тихо, неподвижно, и смотрели… смотрели прямо на дом барыги.

— Чо такое? — спросил Артём, напряжённо вглядываясь вперёд.

— Да ничо! Желудок прихватило, язва у меня, — быстро нашёлся старый урка, но про себя отметил: не нравились ему эти двое. И погода тоже. Надо было проверить.

Повернув лицо направо и заметив водоразборную колонку, он открыл дверь.

— Пойду я таблетку выпью, на колонке запью. Без меня к барыге заходите. Я через пять минут подгребу. И это… — Витя уже наполовину вылез из машины и посмотрел на племянника: — Ты, Тёма, первым к барыге не иди. Нечего пугать его своим разбитым рылом.

Под смешки водилы Кисляк выбрался на морозный воздух, тихонько захлопнул дверь и, не спеша, перешёл дорогу. Начал ритмично качать ручку колонки, провожая взглядом «Москвич» — тот медленно двинулся дальше и припарковался прямо у калитки дома барыги.