— И главное — действительно, зачем? — подхватил Сережнёв. — Никто никому не вредит, народ, о котором вы будто бы радеете, рано или поздно успокоится, поняв, что ни переезд, ни слёзы, ни мольбы, ни угрозы, ни увещевания, ни попытки соблазнения, ни тем более попытки обмана «резидентов» ни к чему не приведут. Хотите разобраться, говорите? Тогда пожалуйста! Повторю, быть может, в тысячный раз: Нет, мы не знаем секрета дома! Да, мы осознаём некоторую степень социальной напряжённости, которую создаём, нет, мы ничего с этим делать не будем, так как и не можем. Да, есть подозрения, что это как-то связано с ментальными особенностями, да, не всех это коснулось, нет, мы до сих пор доподлинно не знаем, почему откровенно маргинальный контингент добровольно и в числе первых покинул дом. Нет, лично я против каких-либо дальнейших обследований, изучений, сдачи анализов и прочего препарирования и вмешательства в мою жизнь, и повторяю дословно то же самое от лица моих доверителей. Если вам недостаточно тех, кто по-первости и по своей глупости согласился сделать это ранее, за деньги или прочие преференции — мне очень жаль.

— Но вы пытаетесь вести незаконный бизнес! Это неприемлемо!

— Так узаконьте его, это же по вашей части! И строго говоря, незаконный бизнес — это не про нас, а про тех, кто усердно пытается нажиться на слухах вокруг нас.

Остюгов сидел, несколько вжавшись в своё кресло и глядел снизу вверх на неожиданно преобразившегося Сережнёва.

— А вы… сильно изменились, Данила Андреевич, — вдруг, после долгой паузы произнёс он. — Как это вам удалось?

— Мы раньше встречались с вами? — удивлённо переспросил Данила. — В смысле — до… инцидента?

— Нет-нет, просто… — Остюгов замялся, размышляя, стоит ли раскрывать некоторые карты, но потом всё же продолжил.

— Мне довелось прочесть обрывки вашего дневника.

— Ах это! — засмеялся Данила. — Знаете, я и сам уже начал подзабывать, какое жалкое впечатление, должно быть, производил на окружающих в то время, накануне события. Да и много позже. Понимание ведь приходит не сразу, Сергей Петрович…

— Понимание чего? — хищно напрягся Остюгов, подавшись вперёд.

— Что на самом деле важно, а что — мусор, который не стоит копить вокруг и особенно в себе.

— Вы сейчас о чём, Данила Андреич? — с неподдельным интересом спросил вице-мэр.

— Так… мысли вслух, дорогой вице-мэр.

Сережнёв встал и обойдя стол, сел в своё кресло.

— У вас ещё есть вопросы ко мне? — намекнул он на окончание аудиенции. К его удивлению, гость не поспешил удалиться, дыша угрозами или натужно скрипя извилинами, как это неоднократно делали его предшественники, в том числе здесь, в этом новеньком кабинете, радующем глаз. Наоборот, Остюгов как будто сник и даже постарел. Лицо его, только что боевое, вдруг явило черты усталости и многомесячного напряжения.

— Мне бы хотелось воспользоваться вашим… гостеприимством и обратиться по личному вопросу, — произнёс он, не поднимая глаз.

Данила нахмурился было, но тут же расправил брови и складки на лбу.

— Вынужден напомнить, дорогой Сергей Петрович, и пояснить. Возможно, повторюсь, что основная цель моих консультаций — помочь желающим разобраться в своей жизненной ситуации, в своей безысходности, своём тупике, направить к тем из жильцов, кто может и готов помогать, предоставляя так сказать свои посреднические… способности тем, кто действительно нуждается или столкнулся с крайней степенью несправедливости. Ну и, разумеется, мы ничего никому не обещаем, кроме того, что приложим все старания. Понимаете?

Остюгов кивнул, чем вновь несказанно удивил Данилу.

— Также я обязан сообщить, что последствия для тех, кто попытался или попытается обмануть резидента на любом из этапов оказания посильного посредничества, бывают крайне плачевными, как впрочем и для тех, кто решит навредить резиденту и его временному протеже, и в этом нет никакой вины резидента. Более того, об этом с некоторых пор неоднократно и многократно предупреждается, а также берётся подписка с заявителя. Да, некоторые резиденты, коих абсолютное меньшинство, по каким-то своим личным причинам, брали на себя риск помочь подозрительным личностям и организациям, либо поучаствовать в сомнительных сделках, о чем позднее сильно пожалели. Поэтому сейчас всё довольно строго.

— Понятно.

Данила вздохнул.

— Если у вас действительно сложная ситуация, то мне нужны максимум подробностей. Само собой это все строжайше конфиденциально и безопасно. Никаких записей, никакого компромата и шантажа. Незачем.

— А вы сами?..

— Нет. Я на данный момент не занимаюсь оказанием посреднических услуг лично по… личным причинам. Кроме самых сложных случаев. Озвучьте мне суть вашей проблемы и я подскажу, кто из действующих резидентов скорее всего согласится оказать посредничество.

— А стоимость?

— Это вопрос сугубо индивидуальный. Строго говоря, лично я, например, давно… уже некоторое время особо не нуждаюсь в средствах либо в кардинальном улучшении образа жизни. Тем не менее, пожертвования без каких-либо взаимных обязательств в фонд благосостояния Дома вполне допустимы и даже приветствуются. Тем более что большая их часть всё равно в конечном итоге будет или уже была направлена на нужды… нуждающихся.

— А как насчёт роскошных подарков и такого прочего?

— Мои соседи, как выяснилось, либо очень быстро учатся на своих, либо быстро делают выводы из чужих ошибок, дорогой Сергей Петрович. Опять-таки, возможно, кто-то ещё не наигрался в тесты на стойкость к стихиям, кого-то всё ещё манит звон монет и медных труб, льстящий самолюбию. Хотите, дерзайте. Просто напомню одно из немногих правил — это работает в обе стороны. В смысле последствий.

— Это что же, опять угроза?

— Господь с вами, Сергей Петрович! Что вы в самом деле везде врагов видите… Всего лишь констатация… Вернее, концентрация накопленного опыта.

Данила снова устало улыбнулся.

— Я смог ответить на все ваши вопросы, уважаемый Сергей Петрович?

— Да, вполне, — миролюбиво развёл руками Остюгов.

— Тогда, если вы не против, можем вернуться к вашему… личному вопросу.

Вице-мэр снова неожиданно замялся.

— Скажите, Данила Андреевич… Вы точно не хотите лично мне помочь? — заглянул он в глаза собеседнику. — Моя благодарность не будет иметь границ…

Данила внимательно посмотрел на Остюгова.

— Вы… не хотите лишней огласки.

Вице-мэр кивнул.

— Что же… Могу порекомендовать вам Зинаиду Львовну, милую пожилую женщину с третьего этажа. Удивительной мудрости и проницательности человек! И знаете, вот никогда не видел её сидящей на лавочке у подъезда в известном окружении. Только одинокие прогулки в парке. Образец конфиденциальности!

Остюгов нахмурился.

— Н-нет, спасибо. Я пока не готов.

Мужчина встал.

— Если всё же надумаете, сообщите мне. Буду очень благодарен.

— Я подумаю, — кивнул Сережнёв. — Но, как помните — никаких обязательств и клятв. Они здесь теперь попросту не нужны.

— Я понимаю. Всего доброго.

Остюгов развернулся и быстро вышел из кабинета.

Данила Сережнёв задумчиво смотрел ему вслед. Не далее как полгода назад косноязычный полунищий студент с перспективой вылета из универа, по вечерам боявшийся возвращаться домой, и вовсе не только из-за гопоты, а ныне «консультант» по вопросам, о глубине и серьёзности которых он раньше и помыслить не мог. А теперь о необычной услуге «посильного посредничества», как оказалось, крайне востребованной в бескрайнем Городе, его просит даже практически всемогущий вице-мэр этого Города…

Однако, положение гостя с некоторых пор его совсем не волновало. Удивительно, подумалось ему, как, оказывается, могут быть интересны простые попытки помочь людям решать их иногда совсем маленькие, но такие огромные и неподъёмные для них самих, проблемы… Ему ещё многому в этом деле требовалось научиться, многое освоить, помимо навыка вести беседы и излагать свои мысли, что далось ему на самом деле совсем не легко. Но как же приятно учиться новому, зная, что это точно не будет напрасно! А в самом «посредничестве», пожалуй, вполне реально достичь мастерства. Правда, он, похоже, и в этом на данный момент преуспел даже больше остальных. Семён из семьдесят восьмой ему на днях, после того случая с «ночной бабочкой», так и сказал: «Даня, у тя прям талант!» Хотя у его профессии даже не было ещё подходящего названия.