Сироткин, выходящий спешным шагом из операционной, негромко сказал:

— Вы простите его, товарищ капитан. Но прав Николин, у лейтенанта сочетанная травма, кровопотеря большая. Тех, кому помощь гораздо быстрее надо оказать, чем немцу этому, здесь много.

Горбатюк кивнул, снова молча, без лишних разговоров. Потому что и сам это понял чуть раньше. Признавая за сержантом право командовать и принимать решения на этом, вверенном ему участке. Видя то, что ответственность за этот участок и всех, кто на него попадает, сержант уже принял.

В классах деревенской школы, превратившихся в палаты полкового медпункта, горели керосиновые лампы, и тусклого света едва хватало, чтобы различать лица раненых.

Я закончил операцию и сидел на ступеньках крыльца. Прогоняя снова и снова в голове картинки проделанной работы, как привык — бывало, что эта привычка очень помогала. Не мне, а тем, кто отходил от наркоза, приходил в себя, возвращался к жизни. Вспомнился тот короткий разговор с Катей, о том, что всех мы не спасём.

— Тебе поспать бы, сержант, — негромко сказала ночь голосом Горбатюка. И он появился из темноты, как призрак — будто тьма стала гуще и плотнее.

— Двенадцать человек прооперировали, — сказал я, глядя перед собой, когда он уселся рядом. — Девять погибших. Семеро до стола, двое после. Остальные пока стабильны. Радистка в сознание пришла, всё рацию просила.

— Она на ключе работать сможет? — помолчав, спросил капитан.

— Завтра вряд ли. Послезавтра, если недолго, с перерывами — крови много потеряла, а у нас даже физраствора почти не осталось…

— Паша сказал — будет тебя к награде рекомендовать, — после паузы произнёс он.

Пашей оказался майор, которому пришлось ампутировать правую ногу, тот самый, которого доставили не «до двери», а на двери, обложенного сеном. Их фельдшера, санинструкторов и медсестёр убили немцы, занявшие деревню, и его вместе с остальными выжившими, кого удалось вытащить в лес, отправляли, снарядив, как смогли, простые бойцы. Нет, не простые. Те, кто остались прикрывать отход раненых. Бессмертные герои.

— Награды сейчас без надобности, Степан Маркович. Сейчас бинты нужны, кровь, нитки, лекарства. Чего ни хватись — ничего нету, — я продолжал смотреть в ночь. — В товарище майоре крови меньше половины осталось. Даже если прямое переливание начать — не факт, что вытянем. А он много кому живым нужен — семье, бойцам, партии… Девчушке той…

— Завхоз же, вроде как, ревизию провёл, — он молчал гораздо дольше, будто подбирая слова. И решил, видимо, пошутить, хоть и невесело. — Говорят, все до единой штакетины в заборах пересчитал. Если не врёт.

— Штакетины — это хорошо. Если бы у майора нога была не верёвками примотана, а между двух досок ехала, он бы на двух ходить мог. А тут, сами видели — осколки кости перебили сосуды, ткани, нерв…

— Видел. Работёнка у вас, конечно, — с уважением, кажется, кивнул капитан разведки.

— Обычная, как у всех. Только вот что вам без патронов воевать — беда, что нам без ниток с иголками шить. По тому списку, что Евсеич принёс, мне два дня работать осталось, потом закончится всё. Это если больше никого не привезут, и из лесу никто не полезет.

Мы оба одновременно повернули головы и прислушались. Лес, невидимый в ночи, стоял молча. Но то, что в нём было…

— Степан Маркович! До обоза же так и не сходили! — я аж подскочил. — Там были ящики с растворами Петрова, это то, что нужно! Гаврила в тот раз не дал взять, и так увешались, как ёлки…

— Немчуры там полный лес, сержант. Это я тебе точно говорю. И делать там нечего, — как-то даже зло ответил он.

— Но ваши… — начал было я, но он перебил.

— Мои, Ваня, мои. То, что мы сегодняшнюю атаку отбили — хорошо. Но ты вот считал недавно… я тоже считать умею. И понимаю, что бойцов у меня на то, чтобы удержать госпиталь, если немец попрёт, нету, и взять мне их негде. И даже связи нет.

— А рация?

— Рация есть, хорошая, новая, — горько кивнул он, — но из тех, кто умел на ней работать, никого не осталось.

Мы сидели молча. Говорить было как-то не о чем. Дивизионная разведка без связи и полковой медпункт без лекарств и инвентаря. В середине августа сорок первого года. В тридцати километрах от Умани, попавшей в окружение, против группы армий «Юг» Вермахта, подмявшего всю Европу.

— Я схожу, товарищ капитан, — мои слова упали в ночь, но будто бы повисли в темноте.

— Переутомился, сержант? — покосился на меня Горбатюк.

— Есть немного, но это делу не поможет и к нему не относится, — повернулся я к нему. — Хотя бы одного-двух бойцов Тимофеевских сможете выделить? Я бы с Сироткиным пошёл, но его по запаху немец учует. И прикуривать с ним рядом опасно.

Капитан негромко рассмеялся, но по глазам было видно, что продолжал думать. И я надавил:

— Мы сходим тихо, как оттуда пришли — так и туда, дорога-то знакомая и мне, и им тем более. Если дозоры или секреты заметим — развернёмся. Кровью же сердце обливается, когда вспомню, сколько там всего врагу осталось.

Разумная рачительность и бережливость на грани с откровенной жадностью к своему добру в армии была понятна всем и всегда. Судя по тому, как запыхтел Горбатюк, ему эти чувства тоже были близки.

— А раненых лечить-готовить к эвакуации кто будет? — строго спросил он.

— А если нечем — то всё равно, товарищ капитан. Подорожник на ранку прилепить любой сможет, а оперировать с пустыми руками не может никто, — уверенный взгляд, честное лицо и абсолютная правда в словах, хоть и горькая. С этим набором всегда очень трудно спорить.

— Авантюра, — пробурчал он. Но по тону было понятно, что запрещать и не собирался, просто обдумывал ситуацию, стараясь найти лучшее решение.

— Туда сходить — авантюра, тут сидеть без ничего — даже не самоубийство, а ещё хуже. Убийство боевых товарищей получается, — выдал я последний аргумент.

— Давай так, сержант: завтра пусть радистка нам связь попробует дать со штабом. Может, достучится. От этого и плясать будем, — решил капитан. И сказано это было таким тоном, что спорить было бы глупо. Но я и не собирался. Потому что из всех, наверное, людей на планете один-единственный знал о том, что контрнаступления не будет. И что фронт будет ползти на восток ещё долго.

— Есть, товарищ капитан! Спасибо, Степан Маркович, — улыбнулся я.

— Не за что пока, сержант. Пойду-ка обер-лейтенанта проведаю. Глядишь, что интересного расскажет, помимо того, что на картах его занимательных мы нашли, — поднимаясь, сказал Горбатюк. — А ты иди отдохни. Завтра день долгим будет.

Если бы мне тогда только знать, насколько…

Глаза Светланы при виде рации расширились так, что едва не стали больше круглых стёкол очков. Без них она очень плохо видела, сама сказала про близорукость «минус пять». По старой памяти я помнил, что с таким показателем можно было читать, писать, смотреть в смартфон, только с расстояния сантиметров двадцати. Всё остальное виделось расплывчато, пятнами, чем дальше — тем хуже. Знакомых можно было узнать только по силуэту или голосу. Когда у меня стало садиться зрение, я зашёл в клинике в офтальмологию, лёг, полежал и вышел через несколько минут. Покапав какое-то время капли, забыл о том, что совсем недавно приходилось щуриться или оттягивать веко, «наводя фокус». Здесь до таких технологий ещё лет семьдесят.

Горбатюк велел притащить прибор, как только услышал, что «можно». Сегодня Горелик чувствовала себя значительно лучше, хоть и была бледной и слабой после кровопотери. Бойцы бережно втащили сперва низкий сундук, а потом торжественно внесли и установили на него саму рацию и «батарейку» к ней. Которая весила больше рации. Всё капитальное, обстоятельное, тяжёлое и тёмно-зелёное, как и положено в войсках.

— Антенна есть? — был первый вопрос радистки.

Я хмыкнул, вспомнив не ко времени старый анекдот, где Чапаев спрашивал Петьку, что тот делал на крыше. «Антенну натягиваю, Василий Иванович!» — ответил ординарец великого красного начдива. «Ну и имена у баб пошли» — подкрутив ус, крякнул тот. Но бойцы и даже, кажется, Степан Маркович, этого не заметили.