Второй, третий, четвёртый – они шли потоком. Осколочные, ожоговые – всё смешалось. И я не заметил, как подошёл он. Просто в какой‑то момент, подняв глаза от очередной раны, увидел перед собой страшную фигуру. Услышал, как вскрикнула Маруся. Старик – совсем седой, с обвисшими усами – стоял, покачиваясь, и смотрел на меня. Из левого глаза у него торчала щепка – длинная, с ладонь, острая, в два пальца толщиной. Она вошла в глазницу, заняв её почти полностью. Ещё две, немногим меньше, сидели в щеке и в шее. Лицо его было залито кровью, но он стоял на ногах и даже пытался что‑то говорить.

– Дохтур, – прохрипел он, и я с трудом разобрал слова. – Ты прирежь меня, а? Сделай милость… Я устал… Устал умирать…

– Третья война кряду, – выдохнула жуткая тень, и из его рта потекла струйка крови. – Одна другой хуже… Устал… умирать…

Я посмотрел на свои руки. В обеих было по зажиму. Бросить оба сразу означало потерять пациента. Не бросить – потерять старика, который стоял передо мной и смотрел на меня своим единственным уцелевшим и пока ещё живым глазом с такой тоской, какой я не видел никогда.

– Коля! – рявкнул я. – Роняй его! Осторожно!

Чарный, возникший из дыма, как призрак, одним движением подсёк старику ноги и придержал рванувшееся к пеплу на месте сухой травы тело. Опустил на землю мягко, бережно, как ребёнка.

– Окс, обезболь!

– Есть, Вань! – она уже колола, нашарив вену под залитой кровью кожей. – Готово!

– Коля, держи ему голову. Крепко держи, но не дави. Сейчас я…

Я затянул туже жгут, примотал зажимы, кивнул Кате, и та сразу начала накладывать повязку. Старик лежал на спине, глядя в небо. Щепка в глазу подрагивала, вокруг неё уже начинал разливаться отёк.

– Окс, второй глаз ему залепи чем‑нибудь.

– А зачем второй‑то? – удивился Коля, державший голову старика.

– Потому что глаз, Коля, – две шутки, – буркнул я, осматривая рану. – В основном. Когда один шевелится, второй тоже. А у него во втором вон какое бревно. Раскачает его – сам себе весь чердак разворотит. Понял?

– Понял, – выдохнул Коля, сжав зубы. Прилагая усилия, чтобы не отвернуться.

Вокруг нас уже собрались те, кто мог стоять. Раненые, ждавшие своей очереди, санитары, сёстры – все смотрели, как я, затаив дыхание, тянул щепку из головы старого бойца. Медленно, очень медленно. Старик молчал. Только пальцы его, вцепившиеся в руку Коли, побелели от напряжения. Судя по извлечённому обломку, до мозга могла и не достать. Но могла и достать. Только чистить и проверять это здесь, в степи, при свете костра, не было ни смысла, ни воможности.

– Или пожить ещё, разве? – с сомнением, плавно, спросил старик.

В этом времени обезболивающих было небогато, но те, что были, работали на совесть. Правда, увлекаться ими было очень опасно.

– До Тамбова доедем, там напомни, я скажу. А до той поры рта не разевай, лежи, молчи и силы береги, отец. Больно ты крепок для того, чтоб всего на третьей по счёту войне дуба дать, – ответил я, отодвигаясь, чтобы не мешать Смирновой с перевязкой.

– Оксаночкой была. Оксанкой тоже. Оксей звали. Этот вон, вообще, в три буквы уложил. Окс, ну ты слыхал⁈ – бубнила она, обращаясь, кажется, к Коле, который только брови поднял. – Эдак и до одной укоротят. Буду товарищ О!

Но на скорости и ловкости рук её слова эти никак не отражались.

– Потери? – спросил я у подошедшего Панасенко.

– Два вагона, – ответил он хмуро. – Предпоследний и последний. Там, где тяжелораненые были. Паровоз, главное, цел, остальные вагоны – тоже. Через полчаса тронемся. Ты сам‑то как, Иван Николаич?

– Живой, – кивнул я. – Некогда помирать, Пётр Григорьевич. Дел невпроворот, каждому работы хватит. Даже тем, кто устал умирать.

За спиной начальника эшелона к пятому вагону улетал на носилках старик с белой перевязанной головой.

Головой вперёд, не ногами.

От автора:

Кому‑то кажется, я прожил скучную жизнь? Судьба закинула меня в 1941, дав возможность хлебнуть тяготы Великой войны. Грязь, боль, кровь

https://author.today/reader/329362/3009433

Выгрузка превратилась в бардак.

Машины и телеги, поданные к составу ещё затемно, одна за другой отходили от путей, увозя раненых в сторону «четырёхсотого», как все на станции звали эвакуационный госпиталь. Я стоял у пятого вагона, сверяя списки, отмечая стабильных. Стабильными были все, правда, частью – стабильно тяжёлыми. Ни одного «двухсотого» за время пути, пусть и недолгое. Если не считать тех, что остались позади, на развороченных путях, в двух сгоревших вагонах. Но тем помочь вариантов не было. Снабдить каждый паровоз пушкой и велеть фашистским бомбардировщикам подлетать строго по заданной траектории, чтобы не нарушать прицеливания, я не мог, как и запретить им кидать бомбы в живых и раненых. К сожалению.

Бардак начался на третьем вагоне.

– Я не приму контуженных! – кричала на удивлённо замершего с носилками Колю какая‑то соплюха. – Нейрологических везите к Бурнштейну, в «двадцать шесть восемьдесят семь»!

Судя по моему старшему санитару, он в этих ребусах понял не больше моего, хоть и перезнакомился уже с каждым, вроде бы, на вокзале и в округе, знал в лицо и по именам водителей и возчиков. Но вот тут вышла осечка.

– Товарищ… женщина, – неуверенно начал он.

– Товарищ военфельдшер! – аж взвизгнула она, разведя плечи и выпятив то место, где, по моему твёрдому убеждению, у военфельдшера данного пола должна была находиться грудь четвёртого номера.

– Товарищ военфельдшер, – исправился Коля. – Мы только прибыли из Воронежа, дорогой попали под бомбёжку. В Тамбове впервые. Ни этих цифр, ни Хинштейнов, не знаем. Помогите сориентироваться!

– Кого попало шлют! – не унималась та. – Где товарищ Науменко⁈ При нём такого не было!

– Точно! Точно, товарищ! – как из ниоткуда возник рядом рыхлый рябой и закивал. – Я лично доложу товарищу Муртазину!

– Аполлинарий Фёдорович, вы знаете этих граждан? Я их впервые вижу, – тощая, кажется, кокетничала с опальным бывшим старшим санитаром.

– Слушай‑ка… – начала было Оксана, но я шагнул вперёд, отодвинув её плечом и оборвав встречную речь. Иначе точно не с того бы знакомство началось. И так‑то вон…

– Товарищ военфельдшер, здравствуйте. Военврач третьего ранга Николин. Имею приказ от Военного совета Шестой армии поступить под начало товарища Покровского. В составе бригады шесть человек, вместе со мной, сопровождаем раненых с эшелоном майора Панасенко.

Спокойная речь на тощую подействовала лучше. По крайней мере, строить глазки рябому, зыркать на Чарного и опасливо поглядывать на откровенно тревожно выглядевшую Оксану она перестала.

– Вам надлежит прибыть в госпиталь, товарищ Николин, – теперь она, кажется, переключилась на меня. Сопение Оксаны за спиной сделалось угрожающим.

– Мне бы адрес, – чуть вежливее сказал я. И ошибся.

– Мой? Пишите, – выпалила встречающая, не дав мне опомниться.

– Да твою ж в креста душу… – раздалось позади рычание, и, кажется, прямо на вдохе.

– Светланочка, давай отправим эту телегу до вас. Тут нужно перевязать троих, а на путях, в потёмках, не с руки это, – старческий голос Ивана Арнольдовича умудрился как‑то спасти всех – и одну военфельдшера от другой, и контуженных от отправки на какие‑то неизвестные цифры.

– Ой, Иван Арнольдович! А я вас не заметила, – разулыбалась тощая. Не понимая, что старый фельдшер её только что спас, буквально телом прикрыв.

– А я ж не такой уже импозантный, как Иван Николаевич, – обезоруживающе улыбаясь и разводя руки, шёл к ней старик. Одну руку разводя, ту, под которой костыля не было. – Чего меня замечать‑то? Да и здоров пока, вроде. А вот красноармейцам и командирам, Светланочка, требуется срочная медицинская помощь. А к Леониду Фёдоровичу мы их отправим сразу после, даю честное слово.