Ахнула за спиной Оксана. Вытаращился на меня, едва не уронив «козью ножку», начэшелона.

– Откуда…

– От батьки поклон вам, Пётр Григорьевич. От Григория Ивановича, предколхоза, орденоносца. Жив отец, и Ксанка жива. Внука вот вам родила. Здоровенький, голосистый, как старшина. Иваном назвали.

Он замер, и глаза его, только что прищуренные с подозрением, наполнялись слезами. Я смотрел, как единственная слеза выкатывалась из левого, скользя по небритой щеке, теряясь в щетине. А потом он порывисто шагнул ко мне и обнял – крепко, по‑мужицки, прижимая к широкой жёсткой груди так, что аж хрустнуло что‑то в спине.

– Спасибо, – прошептал он хрипло. – Вот уж спасибо, доктор. Батя живой… и Ксанка… и внук… Мать моя, как дома побывал! Иван, говоришь? Это в честь кого ж?

– В честь доктора одного, – хмыкнула за моей спиной Оксана, и её голос будто дрожал от едва сдерживаемых слёз. – Который её прямо в хате сперва разрезал, а потом обратно зашил, и обоих их, и Ксанку, и Ванятку, с того света вытащил. Так что магарыч с тебя, товарищ майор, и за вести из дома, и за внука, и за дочку!

Панасенко хлопнул меня по плечу, отстранился и шумно высморкался в платок. А потом сказал, откашливаясь, прочищая горло почти через слово:

– Ладно, за магарычом дело не станет. Надо только сперва работу сробить. Ты, товарищ Николин, принимай командование санитарной группой эшелона. Приказ я тебе напишу. Бери своих людей, загружайтесь, осматривайтесь, входи в должность, короче говоря. Отправление через час!

И он, рывком обернувшись, пошагал в сторону головы состава. И походка его, так похожая на отцовскую, была твёрдой.

– Ладно, родные, – сказал я, и голос мой прозвучал неожиданно твёрдо. – Грузимся. Оксана, собери местных. Катя, Маруся – проверить перевязочные и операционные, мне нужно знать, что тут есть. Коля, старшего санитара приведи мне. Лида – отдыхать. Это приказ.

От автора:

«Отморозок» – жесткий, реалистичный цикл о выживании, и цене свободы. Для тех, кто любит сильную мужскую прозу без фальши и картонных побед. https://author.today/work/370258

Народ собирался через силу, нехотя, как всегда бывает, когда присылают новых начальников. «Варяги», «новые мётлы», «засланцы» – никто и никогда не любил таких, не зная, чего от них ожидать. И то, что вокруг дымился после бомбёжки вокзал, на эту ситуацию не влияло.

Я стоял у пятого вагона, выделенного под что‑то, очень условно похожее на оперблок, и смотрел на тех, с кем предстояло работать. Лица разные: молодые и старые, любопытные и откровенно враждебные. Последних, впрочем, было немного, всего двое или трое. Но именно от таких, как всегда, было больше всего шума. Или наоборот презрительной тишины, которая в нашем случае могла быть ещё хуже, потому что от неё до саботажа, прямого или косвенного, оставалось всего ничего.

Оксана вдруг замерла перед невысоким, сутуловатым фельдшером с короткими и редкими седыми волосами и тёмным морщинистым лицом. Он стоял, опираясь на костыль, из подмышки поблёскивала вытертая кожа, которой была обтянута его верхушка. Старик щурился против Солнца подслеповато, разглядывая новое начальство.

– Иван Арнольдыч? – ахнула товарищ военфельдшер, и голос её, обычно насмешливый и резкий, вдруг стал каким‑то девчоночьим, высоким. – Ты живой, старый чёрт, твою за ногу⁈

– Оксаночка Павловна, – проговорил тот, и его лицо словно собрало и поменяло направления всех морщин сразу, расплываясь в улыбке. – А я ещё гляжу – ты или не ты? Вроде и присказки всё те же, что на Финской, а выправка уж другая, построже. Никак, до генерала дослужилась?

– Только до военфельдшера пока, – улыбнулась она, обнимая старика так осторожно, словно он был стеклянным. – Ты‑то тут как? Я ж думала, тебя ещё в Финскую комиссовали!

– Комиссовали, – подтвердил старик, отмахнувшись. – Два раза. А я всё равно тут, куда ж я без вас, без ремесла? Кто вас уму‑разуму учить будет?

Я подошёл ближе. Фельдшер, заметив меня, подобрался и попытался вытянуться по стойке «смирно», но получилось не очень – спина не распрямлялась, и костыль мешал.

– Военврач третьего ранга Николин, – представился я, протягивая руку. – Тёзками будем, Иван Арнольдович, я тоже Иван. А ума‑разума, правду вы говорите, никогда много не бывает, особенно на войне. Гляжу, признали нашу Оксану Павловну?

– Рад знакомству, коллега, – кивнул он, пожимая мою ладонь своей сухой, но всё ещё крепкой рукой. – В тридцать девятом, зимой, за Ладогой с Оксаночкой познакомились. Она уж тогда такие матюки загибала, мама не горюй!

– Ива‑а‑ан Арнольдыч! – возмутилась вроде Оксана, но глаза её смеялись. – Ну хоть ты‑то меня перед новым начальством не позорь! Я дама вполне приличного подбору, вон, даже юбку ношу теперь… иногда.

Старик фыркнул как‑то совсем по‑кошачьему и, обернувшись к остальным, громко, на весь перрон, объявил:

– Слыхали, товарищи? Оксаночка Пална нынче при юбке! Всё, войне конец, немцы драпают, расходимся все по домам!

Над строем полетел смех, сперва робкий, а потом и всё более уверенный. Этот дважды комиссованный фельдшер был здесь кем‑то вроде живого талисмана и серого кардинала одновременно, его знали, уважали и любили. И если уж он признал нас – значит, и остальные признают.

Из‑за спин медсестёр вслед за хмурым Колей показался невысокий мужчина лет тридцати пяти, весь какой‑то рыхлый, с лицом, покрытым глубокими оспинами. Гимнастёрка на нём была натянута, как барабан, грязные носки сапог расставлены чересчур «по‑бальному», а в глазах – то особенное, липковато‑скользкое выражение, которое я слишком уж хорошо знал по работе в клиниках. Такие люди всегда выбирали места ближе к начальству и подальше от работы.

– Аполлинарий Фёдорович, – представился он, и его высокий, почти женский, прозвучал неожиданно громко. – Старший санитар эшелона. При товарище Науменке, земля ему пухом, отвечал за весь санитарный персонал. И порядки у нас были строгие. Устоявшиеся.

Прозвучало это как‑то одновременно и со значением, и с тенью угрозы. Он обвёл взглядом собравшихся, ища поддержки, но не нашёл. Медсёстры отводили глаза, санитары хмурились. Иван Арнольдович отвернулся и закашлялся. А Оксана, стоявшая рядом с ним, под руку, только тихо хмыкнула. Я этот её полусмешок‑полупокашливание знал отлично, следом обычно вылетала очередь, как из пулемёта, из таких слов, что уши сворачивались.

– Старшим санитаром с этого дня будет сержант Николай Чарный, – сказал я ровно, кивая на Колю. – Он имеет опыт участия в боевых действиях и знает порядок организации санслужбы в полевых условиях.

Повисла пауза. Рябое лицо Аполлинария пошло красными пятнами. Он открыл было рот, потом закрыл и снова открыл – и вдруг взвизгнул:

– Это что же такое делается, товарищи⁈ Я тут с самого первого дня, я тут порядок наводил, я тут всё сам… пока всякие… всякие неизвестные по тылам отсиживались! А теперь меня – в сторону⁈ Да кто вы такой, чтобы тут командовать⁈

Я смотрел на него и думал о том, что такие, к сожалению, встречались везде. В любой больнице, в любом госпитале, вообще в любом, наверное, учреждении. Люди, которые не умели ничего, кроме того, чтобы создавать видимость работы, имитировать бурную деятельность и докладывать о своих «небывалых подвигах и заслугах». В мирное время такие просто раздражали,и с ними предпочитали не связываться по принципу «не тронь, чтоб не воняло». В военное они несли опасность. Потому что из‑за них гибли люди.

– Аполлинарий Фёдорович, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал по‑прежнему ровно, – на войне всё меняется очень быстро. Кто это понимает – живёт и работает дальше. Кто тормозит эшелон и мешает ехать – вылетает с поезда. Я пока доступно излагаю?