— Понял, — уныло протянул он, отпрянув и даже голову в плечи вжав.

— Чего понял?

— Бить будете, как атака закончится, — вздохнул он. А Оксана Павловна только и смогла, что мать снова помянуть, едва не плюнув.

— Неверно понял! Ещё раз смотри. Это что? — руки военфельдшера делали всё верно и чётко, поэтому я мог себе позволить короткую педагогическую паузу в духе товарища Макаренко.

— Кулак, — грустно обозначил Толя очевидное.

— А теперь смотрим и запоминаем все, — окинул я взглядом персонал. — Пять пальцев, пять задач. Все выполнили — спасли жизнь. Просто, как кулак, и эффективно так же.

Тактический протокол «К. У. Л. А. К.» и впрямь всегда запоминался быстро даже теми, кто о первой помощи слышал в первый раз. Я начал отгибать по одному пальцы, как инструктор в лагере перед отправкой:

— К — кровь. Первое дело. Смотрим, откуда хлещет или течёт, пережимаем, как учили: алое — вяжем сверху, вишнёвое — снизу. Ясно?

Кивнул не только Толик.

— У — удушье, — разогнул я указательный. — Проверяем, дышит или нет. Чистим рот, если надо, от земли, тины, зубов, крови и блевоты. Если не задышал сам — помогаем, делаем искусственное дыхание. Понятно?

Снова кивнули все, даже раненый, которого уже оттаскивали дальше санитары, озираясь, будто боясь пропустить хоть слово.

— Работаем, не спим! Я потом ещё не раз повторю и проверю! — махнул я им, и распорол гимнастёрку, посечённую осколками на следующем. — Л — лёгкие. Смотрим грудь, бока и спину, ищем проникающие ранения. Внутрь не лезем, смотрим и заклеиваем-перевязываем! К ране — обёртку от индпакета внутренней стороной, она вощёная, воздух не пропустит. Крепим пластырем или вяжем бинтом.

При помощи Оксаны Павловны и Сироткина мы живо обмотали раненого и передали дальше.

— А — артерия, — продолжал я, осматривая следующего. — Видим, что жгут при транспортировке сбился. Поправляем или усиливаем. Проверяем время, если не указано — чуть ослабляем и затягиваем снова, указываем текущее время.

Химическим карандашом, который вытянул из-за уха не пошевелившегося Пал Палыча, прямо на коже ноги раненого написал время.

— Проверяем конечности, подмышки, пах и тело, визуально, глазами. Кровотечения останавливаем жгутами и давящими повязками. Всем ясно?

Кивнул каждый.

— Последняя К — колотун. Или контроль переохлаждения, но «колотун» короче. Щупаем руки-ноги, те, что без жгутов, если есть такие. Тело ощупываем. Если холодные конечности, если знобит раненого — укрываем, тянем к печке, к огню, вёдра с горячей водой рядом ставим, бутылки к ногам и подмышки кладём. В холодном теле кровь не бежит, согрели — спасли.

Хотел было добавить привычное, что за холодного потом отписываться устанешь, но вовремя сам себя одёрнул. Глаза тех, кто слушал меня, горели. Это были взгляды тех, кто спасал жизни бойцов, красноармейцев, взгляды отгонявших смерть. Перед такими она пасовала, сдавалась, отходила прочь. Эти не думали о бумажной работе. Чёрный юмор двадцать первого века был им ни к чему. А теперь казался убогим и мелочным даже мне.

Руки летали над очередным раненым, на собранных и напряжённых лицах читались неожиданные воодушевление и радость. Они делали то, что услышали только что, применяли полученные знания сразу, закрепляя их так, как ни лекциям, ни семинарам и не снилось. Прямо здесь, прямо сейчас, на живых людях, а не пластмассовых манекенах. Под стрельбу винтовок, автоматов и пулемётов. Последние почему-то приближались неожиданно быстро. Пулемётчик стрелял на бегу?

— Танки! — саданул по ушам истошный крик бойка из палаты позади меня. И показалось, что волосы на руках встали дыбом, как и по всему телу. Школа, конечно, строилась на века, но вряд ли в расчёте на прямую наводку из «Тигра» или «Пантеры», или какие там были танки у фашистов в сорок первом?

— Какие танки, дура! — спокойный голос принадлежал, кажется, тому пожилому, на костылях. — Каким местом инструктора слушал? Видишь — у них пушек нету, пулемёты одни. Бронетранспортёр это, Ганомагом зовётся. Эх, мне бы ногу целую, да бомбу ручную… Они там, в этой банке консервной, не видят вокруг ни хрена, вперёд только, и то так себе…

Я встал, оперевшись на руку Сироткина, прошёл в палату и осторожно глянул над мешками.

По улице, от леса, с самого начала деревни, рыча, двигалась приземистая хреновина с мордой от трактора и задницей от бульдозера. По скошенным пластинам капота время от времени щёлкали, отлетая с визгливыми рикошетами, наши пули. За уродливым БТРом перебежками тянулась пехота в серой форме. Пулемёты молотили, поднимая фонтаны песка и пыли по прогону, как в кино, когда по земле стреляли немецкие самолёты. Только это было не кино.

За углом ближней к нам хаты стоял, пригнувшись, Саня, с которым ходили к обозу. И в руках у него была та самая граната, о которой тут так мечтал пожилой боец. Вот только высунуться ему не давал огонь, что вели из карабинов торчавшие в десантном отсеке фашисты. Кажется, они или заметили, или почуяли опасность — с угла хаты отлетала глина с извёсткой, вынуждая Митрохина сдвигаться всё дальше назад. А я вспомнил, что кроме кровезаменителей мы очень бережно перекладывали свёрнутой тканью пузырьки со спиртом и эфиром. И рванул в перевязочную.

Нужное нашлось быстро, остальное додумывал уже на бегу.

Подхваченной прямо из рук обалдевшего Евсеича изолентой примотал маленький флакон к большому. С маленького свернул крышку, запихав в узкое горлышко обрывок бинта. Он тут же пропитался эфиром, распространяя тяжёлый сладковатый одуряющий запах. Промелькнула мысль, что так просто палить наркозный препарат — расточительно. Но её тут же задавила другая, о том, что если Ганомаг проедет в деревню дальше, то наркоз вряд ли кому-то пригодится.

Из здания выскочил через тот пролом в стене, где перемололо недавно троих моих раненых связкой немецких гранат, гоня от себя опасения того, что кто-то из фашистов снова пойдёт той же дорогой. Времени на ошибку не было, стрёкот пулемёта приближался. Криво связанные стекляшки норовили выпасть из рук. Хорошо, что спирт уже перелили в поллитровки — трехлитровую я бы вряд ли докинул.

За стеной никого не было. Перебежкой рванул к самому заборчику, падая под него в смородиновые кусты, что росли тут сплошной стеной. И пополз вдоль этой стены и фасада школы-госпиталя в сторону того угла, где пули продолжали отгрызать кусок за куском от хаты, не давая высунуться стоявшему там Сане.

Дополз быстро, удивив себя самого. Не тем, что получилось так оперативно, а неожиданной мыслью: «в халате, да по голой земле — ну что же вы, коллега!». От этого стало смешно. В паре десятков метров от рычавшего железного БТР Вермахта, с которого летела во все стороны смерть. Не зная пока о том, что мы со спиртом и эфиром приготовили горячий приём.

Отдышался. Понял, что этот смех — не к добру. Поднять голову над штакетничком сейчас было бы даже не риском, а чистым самоубийством. А про риск один из моих учителей-профессоров говорил так: «Наше дело — не риск, Ваня! Наше дело — своевременная, профессиональная и эффективная медицинская помощь. Если хирург постоянно рискует — это не врач, а убийца, маньяк, каким нет места у стола!». Потом он, помнится, немного помолчал и закончил гораздо тише, но не менее уверенно: «Но иногда приходится».

Моё «иногда» рычало, кажется, прямо за спиной. Но пули, наши и немецкие, оставляли мало шансов на благоприятный исход. И мне, как врачу, это не нравилось.

— Кр-р-расноармейцы! По Ганомагу! — заорал я, не вставая, ломая уже вторую спичку о коробок. — Прямой наводкой! Огонь!

Деревня замерла. Для того, чтобы тут же огрызнуться из всех стволов. Пули защёлкали по броне, оборвав стрельбу с той стороны. Затихли даже пулемёты, будто от неожиданности. И в этот момент вспыхнул лоскут бинта.

Я приподнялся, метнул загудевший в полёте снаряд и тут же рухнул вниз, не дожидаясь того, когда мне помогут пулемётчики.