— Что, Иван? — насторожился Зинченко. И ТТ в его руке появился быстрее, чем можно было ожидать, напугав всех троих Синявских.

— Показалось, товарищ майор, — я сжимал и разжимал кулаки. Правую кисть, не нашедшую ни скальпеля, ни рукоятки со спусковым крючком, свело.

— Когда кажется, надо это… пилюльки принимать какие-нибудь, — вовремя исправил старую поговорку особист. — Товарищ Синявский, паровоз на ходу?

— Да, товарищ майор! В последнюю хвилиночку успели! Немчура уже в город с того краю входила, когда мы с хлопчиками пошабашили. Остальные-то все подорвали, как оставили Новомосковск части. Этот старичок давно на ремонте стоял, забыли об нём…

Он частил, то озираясь на своих, то опасливо косясь на наших. Понимая, что его сын и племянник против матёрых вояк, вроде Тимофеева и мироновских, не имели ни единого шанса.

— Запас хода? — перебил его Зинченко.

— Так пока уголёк есть — ехать буде, — вскинул брови машинист. — Коли надо будет — водицы с ручьёв-прудов натаскаем, а топливо на полустанках должно оставаться, его ж с собой не увозили.

Он старательно пытался скрыть своё отношение к тому, что Рабоче-Крестьянская Красная Армия покинула эти края, не захватив с собой его с родственниками. Получалось слабовато.

— Семья твоя где? — спросил я. Вышло грубовато, но он не обиделся. Или не показал, что обиделся.

— Жинка с малыми к родне в Божедаровку уехала. Вторую неделю как. Не иначе, того… — он внезапно всхлипнул. И на артистизм это не было похоже.

— А кто там у неё, — не то поддерживая разговор, не то профильно поинтересовался Борис Наумович вполне человеческим голосом.

— Так сваты, — снова всхлипнул Синявский.

А я снова вздрогнул. В который раз поразившись тому, как странно устроен мир. Или миры. В одном из которых кто-то сперва написал сценарий сериала с таким названием. А в другом — кто-то очень похожий потерял и сватов, и всю семью в неизвестной мне Божедаровке. Не дал, видимо, Бог.

— Держись, Володя, — буркнул Краско, подошедший и положивший руку на плечо машинисту.

— А куда деваться?.. — судорожно вздохнул тот. — Мы, товарищи, решили к своим прорываться. Только у нас на троих одна «тулка» и одна «мосинка».

— С вооружением поможем, — успокоил, подходя ближе, Зинченко. — У нас раненые, много. Надо грузиться и ехать, немец близко, на плечах висит.

— Ничипор! Сыпь! — дёрнулся и резко крикнул Синявский. — Петро! Поможи товарищам с погрузкой! А потом продуй цилиндры!

Я снова вздрогнул от его «гэканья» и говора. Но, тряхнув головой, развернулся и побежал к телегам, что по отмашке майора начали выходить из-под деревьев.

— Немцы бомбили линию, на Краматорск дороги нет! — уверял машинист Сталинской тяги.

— Там Донбасс, там заводы, должен стоять фронт! — настаивал на своём Зинченко.

Погрузка только что закончилась, мы были готовы отправляться. Вопрос оставался один — куда именно.

Борис Наумович требовал двигаться на восток, на Павлоград, Краматорск и Лисичанск. Синявский уверял, что там ещё опаснее, чем здесь, и что путей, скорее всего, уже нет. Но говорил, что знает объездные пути через Красноград на Харьков, а оттуда — на Белгород. У меня уже не пропускало удары сердце каждый раз, когда слышал эти названия-ориентиры. Я помнил, когда в каждом из этих городов шли бои, помнил Попасную, Северск и Соледар. И работу после каждого из них тоже помнил. Зинченко поглядывал на меня с неудовольствием: стоило мне оторваться от раненых, как я становился сильнее похожим на недавно пережившего контузию. То хмурился, то морщился, то скрипел зубами. Вспоминая будущее этой земли, своей страны. Думая о том, что карты менялись очень быстро, что в том времени, что в этом, и от моего знания сейчас не было никакого толку.

— Може, и должен, товарищ майор, но по крайним сводкам, что до нас дошедши, не стоит, — опасливо говорил машинист. — Гуторили хлопцы: нет путей на восток, уси разбомблёны фашистом.

— На Краматорск не прорваться, Борис Наумович. Судя по скорости продвижения, там уже танки Клейста. Сами знаете. Надо идти на север, — сказал я. Выдержав очередной пристальный взгляд Зинченко.

— Добро. Двигаем на Харьков, а там решим. Эх, рацию бы нам, хоть какую… — махнул рукой он.

«Наш паровоз вперёд летит»… Петро и Ничипор, явно ободрённые тем, что отходить придётся не втроём с двумя ружьями, тянули эту строчку, отчаянно фальшивя, раз за разом. Старичок пыхтел, сопел и отдувался, но скорость, превышавшую пеший шаг и тележный скрип, набрал и удерживал. Искры, летевшие из трубы, попадали на платформы, где ехали «ходячие» и особисты, иногда залетая и в открытые окна пассажирского вагона, где наскоро оборудовали подобие медпункта. На платформе, ближней к нему, жгли костры: кипятили бинты. В окна высовывались палки и какие-то арматурины, к которым были привязаны обмотанные мокрыми тряпками бутылки. То ли дед, то ли отец рассказывал мне о таком диком для двадцать первого века способе охлаждения, но тут в ходу был только такой, и то, что я подключил к нему всех, не занятых работой и охраной, дало раненым возможность глотнуть прохладного. Тем, кто мог самостоятельно глотать. Остальным промакивали потрескавшиеся губы и обтирали лица. И даже у тех, кто лежал без сознания, появлялось на них подобие облегчения.

— Убавить! — хриплый вскрик Синявского резанул.

Оксана кивнула мне на вопросительный взгляд, мол, «ступай, сама перевяжу», и я побежал по заставленному носилками проходу вперёд, к паровозу. Для того, чтобы едва успеть ухватиться за дверь тамбура, когда наш состав в визгом и хрустом остановился.

— Западня! Ни тудой — ни сюдой! Устряли, ох, як устряли! — машинист двумя руками обхватил голову и покачивался, причитая.

— А ну тихо! Прекратить вой! — не удержавшись, я отвесил ему пинка, вглядываясь вперёд. Вопли оборвались тут же.

А впереди была относительно свежая ямища от разрыва, которую я принял за воронку от авиабомбы. Из неё по обе стороны выгибались перекрученные рельсы, торчали, как протянутые в отчаянном жесте к небу пальцы, обломки шпал. Приехали.

— Что у тебя там? — спросил Зинченко, поднимаясь к нам.

Синявские, все трое, смотрели на него с плохо скрытым ужасом, будто опасаясь, что за это вредительство он расстреляет именно их и прямо сейчас.

— Семеро «плохих», Борис Наумович. Думал, до Краснограда дотяну, там в больнице или лазарете хоть чего-то найдём. Если долгий пеший переход будет — десяток потеряем. Может, дюжину, — ответил я ровно.

— Твою-то в Бога душу… Петро, ты дорожный мастер же? Нашими силами есть возможность починить пути? — обернулся он к хлопавшему глазами сыну Владимира.

— Ни, товарищ майор. Ось як рэльсы повело! Не можно, никак не можно, — тот завертел головой.

— Гадство. Вот же гадство какое… Нужно, но не можно… — Зинченко щурился на воронку. И тут вдруг скомандовал резко:

— Николин — к раненым! Краско — занять оборону! Трофимов — разведай!

Я оказался в вагоне быстрее, чем успел хоть что-то сообразить.

— Чего там? — напряжённо, но негромко, чтоб не тревожить раненых, спросила Оксана.

— Приехали. Дальше путей нет, рельсы узлом, — так же ответил я.

— Мать-то… Пятеро точно не дотянут, — поднесла ладонь к губам она.

— Семеро. Минимум семеро, — поправил я. Хотя предпочёл бы, чтобы права оказалась она. — Проверь дренажи. Тех, у левой стены, надо будет перед отходом ещё уколоть, подготовь.

— Так последние же ампулы… — вскинула глаза военфельдшер.

— Тут каждая минута последней может быть, — по глубокой складке между бровей было ясно, что она прекрасно понимала, о чём я говорил.

— Николин! Ко мне! — голос Зинченко, кажется, был слышнее паровозного свистка. — Пути подорвали, Иван, — сообщил он, когда я оказался рядом.

— Так видно же, — удивился я.

— С земли подорвали, не с воздуха. Диверсия. Осталось понять, чья, — поморщившись, пояснил особист «для медиков». — Гаврила следы там видел. Немецкие.