— Ты можешь приземлиться. — вставляет Хана Немцова: — они же тебя уйдут. Уволят, погонят из спорта совсем… житья не дадут потом.

— Идут они к черту. — неожиданно для самой себя говорит Квета: — плевать. У меня есть эта игра и этот клуб.

— Квета, подумай. — говорит Хана, подавшись чуть вперед: — мне нравится то, что ты делаешь, но это же твоя карьера. Они тебя потом в покое не оставят. Товарищ Грдличка очень злопамятный.

— Что они мне сделают? — оскаливается Квета: — уволят? Я и так уходить собиралась. Все что у меня осталось — эта игра. И это у меня никто не отнимет! Разве что… — она оглядывается вокруг: — разве что вы…

— Я не буду никого в лицо бить мячом. — тихо говорит Петра Махачкова: — это неправильно! Мне как-то раз прилетело, так болело потом… и синяки были. Я как панда была!

— Это точно. — хохотнула ее сестра Павла и положила руку на плечо Квете: — мы с тобой, капитан.

— Мы тоже. — еще одна ладонь на плече. Нет, даже две. Яра-Мира. Квета сглотнула, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Она и не ожидала…

— Нам-то легко говорить. — Хана Немцова выпрямляется: — нас никто потом отстранять не будет. Вся тяжесть ответственности на нее ляжет.

— Ты, Немцова, не выкручивайся, а скажи, как есть — ты за капитана или против? — поворачивает голову Ярослава Коваржова и Хана отступает на шаг назад, поднимая руки под тяжелым взглядом.

— Я — за. — говорит она: — мне и самой эта идея не нравится. Но это пусть она сама решает… все же не наши карьеры на кону, а ее.

— У меня никакой карьеры и нет. — говорит Квета, чувствуя себя легко и свободно: — двенадцать лет за городской клуб второй лиги играть, кого я обманываю? Что меня в сборную возьмут, в моем возрасте и с моими травмами? Давно пора себе «план Б» придумать. Буду помидоры выращивать в деревне, вон бабка давно меня зовет… это мой последний матч в этом клубе.

— Как скажешь, капитан. — говорит Ярослава и все остальные — кивают, соглашаясь.

— Что они смогут сделать тому, кому нечего терять? — задумчиво говорит Хана Немцова: — интересная идея…

— Тайм-аут! — надрывается за белой линией Гавел Милош, складывая ладони буквой «Т»: — Моравцова! Замена!

— … как переедешь — приглашай на помидоры…

— Обязательно. — Квета подумала, что надо будет попросить у Ярославы и ее сестры автографы. После игры.

Маша видела всё. Она стояла у сетки, крутила мяч в руках, въевшаяся в душу привычка, от которой не могла избавиться с детства, — и смотрела на ту сторону площадки, где происходило что-то странное.

Тренер чешек кричал. Стоял за линией, красный, со сложенными буквой «Т» ладонями, и кричал — «тайм-аут, замена» — а его команда не шла. Не игнорировала демонстративно, не поворачивалась спинами. Просто стояла кругом — шесть человек, плечом к плечу — и разговаривала. Между собой. Не с ним. Он кричал, а они разговаривали, и это было так неправильно, так неправильно, что Маша перестала крутить мяч.

Она бросила короткий взгляд на своего тренера, на Виктора. Тот стоял за белой чертой у края площадки, спокойно, расслабленно, о чем-то разговаривая с Жанной Владимировной, но одновременно контролируя взглядом всю площадку. Увидев, что она смотрит на него — ободряюще кивнул, улыбнулся и показал большой палец, дескать молодец, Волокитина, справляешься, продолжай так дальше. Она хотела фыркнуть ему в ответ, мол сама знаю, но поняла что тот не услышит и перевела взгляд на чешскую команду и их тренера, который размахивал руками. Игра остановилась сама собой, судья точно так же, как и она — уставился на происходящее, видимо не понимая, что ему делать.

Она подумала, что же такое должно произойти чтобы ее команда тоже перестала Витьку слушаться… снова перевела взгляд на него. Он снова улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами и показал большой палец. Она поспешно отвела взгляд и почувствовала, как щеки становятся горячими. Бесит этот… бабник. Он ей и не нравится вовсе, это Лилька с ним носится как с писаной торбой «Витька то, Витька се!». Она уперла руки в бока и выпрямилась, глядя как чешки продолжают игнорировать своего тренера.

— Маш? — Валя Федосеева подходит ближе: — что там за бунт на корабле? Играть будем?

— Кто бы знал… — Маша смотрит через сетку и поворачивается к Вале: — Валь! А ты бы при каких обстоятельствах вот так нашего тренера стала бы игнорировать?

— Чего? — Валя моргает. Хмурится. Чешет в затылке.

— Ну?

— Да не нукай ты… — Валя разводит своими могучими руками в стороны: — не знаю я. Витька… он же не авторитарный. Он и не приказывает обычно ничего, мы сами все.

— Это потому, что Виктор Полищук — прирожденный манипулятор и гипнотизер. — говорит Юля Синицына, подойдя к ним: — он все устраивает так, что мы думаем, будто нам самим этого хочется.

— Не преувеличивай, Юль…

— Да? Вот тебе факт — ему нужно было наедине с Жанной Владимировной остаться, и мы все — отправились в прогулку по ночной Праге. Два факта, Мария, два абсолютно не связанных между собой факта. Совпадение? Случайность? Все задавай себе вопрос — кому это выгодно? И что бы там не происходило — все и всегда льет воду на мельницу Виктора.

— У них двадцатка слабая. — говорит Арина Железнова, которая стоит рядом: — Маш, давай я ее выбью? У нее коленка левая больная, видно, что она ее бережет, влуплю пару раз — станет хромать…

— Арина!

— Даже одного раза хватит, если заряжу как следует…

— Ничему тебя жизнь не учит, Принцесса Железяка. — гудит Валя Федосеева: — посеяв насилие ты пожнешь насилие. Мало тебе было от Лильки в тот раз?

— … да все я понимаю! — обижается Арина: — но если их вывести из себя, спровоцировать, то они ошибок больше начнут совершать! И… уж от кого, так от вас я это выслушивать не собираюсь, тетя Валя! Вы в тот раз актеров чуть не покалечили на съемочной площадке!

— Тетя Валя⁈

— Валь, успокойся, она же мелкая совсем, ей только восемнадцать стукнуло…

— Это я — тетя Валя⁈

— Валь, ну чего ты…

— Нет, она бы еще «баба Валя» сказала!

— Я тут самая старая, Валь, ты моложе меня на пять лет… все, все. А ты, Железнова, больше ее не провоцируй.

— Так, а я что? Как к ней обращаться? На «ты» и «Валька», как вы все? Я так не могу, Валентина Федоровна — человек взрослый и солидный и…

— «Валентина Федоровна»⁈

Судья наконец собрался с духом и объявил перерыв, девушки потянулись с площадки на скамейку, рядом с которой стоял Виктор и задумчиво смотрел на чешскую команду.

— Вить, что происходит-то? — спрашивает у него Маша, взяв протянутое полотенце и уже успев отпить из предложенной бутылки с минералкой.

— А происходит слом карьеры. — рассеянно отвечает Виктор, продолжая смотреть на тренера чешской команды: — или я ничего не понимаю или чья-то карьера сегодня полетит вниз стремительным домкратом. Хрусть и пополам…

— Где? — Маша поворачивается и вместе с ним смотрит на чешскую команду, которая стоит у своих скамеек и выслушивает своего тренера.

— Где⁈ — вторит ей Лиля Бергштейн, которая вклинивается между ними и смотрит туда же: — не вижу. Вить?

— Много званых, но мало избранных. — туманно замечает Виктор и поворачивается к ним: — Маш, а ты чего скажешь?

— У них команда сильная. Очень сильная, — отвечает Маша на автомате: — правда эта двадцатка… — тут она спохватывается и складывает руки на груди: — Витька!

— А?

— Юля говорит, что ты манипулятор. И ты снова мной манипулируешь! Не пытайся тему сменить!

— Юля права. Я манипулятор.

— А еще он хлеб в сахарницу макает, я сама видела. — вставляет Лиля: — и храпит и ноги у него холодные — жуть!

— Лилька!

— А я чего? Я — прелесть.

— Она — прелесть. — соглашается с Лилей Виктор: — тут я даже спорить не буду. Вон как на нее этот молодой смотрит… как там его? Дворник? Интересная фамилия. Говорят, он актер!

— Он меня на площади леденцами угощал и такими длинными булочками, длинные и тонкие, вдоль разрезаны, а там сверху какая-то штуковина нанесена, пряная и острая, а потом все вместе в духовке запекается, вкуснотища! — сообщает Лиля.