— Однажды вы все у меня допроситесь. — вздыхает Дмитриев, поворачивается к тренеру и разводит руками: — извините, вынужден удалиться, как видите — дела. Понаприсылают таких… — он сдерживает себя: — Соловейчиков…

— Это редкая фамилия, тащ подполковник, Соловейчиков много не бывает. У нас на весь Ростов всего парочка и то…

— Веди меня уже… — машет рукой Дмитриев: — куда вы там этого Курникова засунули. И напомни тебе два наряда вне очереди вкатать как приедем в расположение.

— Да за что, тащ подполковник⁈

— Три.

— Есть три наряда вне очереди! Сюда вот, тащ подполковник, там у них душевая… и дверь с замком, прочная. Я велел караул поставить…

Они прошли по коридорам, шум и гул стоящий внутри комплекса — стал удалятся, становится тише. Бетонные стены, тусклое освещение лампами дневного света наверху, третья — мигает неровным светом, кафель под ногами. У дверей душевой — сержант навытяжку, здоровенный, под два метра, автомат в его руках смотрится как игрушка.

Дмитриев задержался, остановил взгляд на примкнутом штыке, приподнял бровь, повернувшись к лейтенанту, семенившему позади.

— Так это… — сглотнул Соловейчик: — распоряжение командующего чтобы патронов в город не выдавали во избежание инцидентов. А вдруг он — того? Дернется?

— И вы его штыком приколете. — кивает Дмитриев: — в душевой.

— Не хотелось бы. — признается Соловейчик: — но Антипов может. Он у нас в подсобном хозяйстве свиней режет каждый четверг. И вообще деревенский парень.

— А ведь я мог бы быть пианистом. — вздыхает Дмитриев.

— Что вы сказали, тащ подполковник?

— Ничего. — он открывает дверь в душевую и проходит внутрь. Внутри небольшого помещения с кафелем на полу и стенах, с маленьким окошком-отдушиной наверху — нетерпеливо меряет шагами пространство человек в мятом пиджаке с расстегнутой рубашкой, держащий в руке замученный галстук.

— Наконец-то! — восклицает он, увидев Дмитриева: — товарищ подполковник! Вы командир этих… сатрапов⁈

— Некоторым образом. — кивает Дмитриев: — а вы товарищ Курников? Куратор группы советских спортсменов?

— Это безобразие! — комитетчик тычет свое удостоверение в лицо Дмитриеву: — да вы знаете кто я такой⁈ Какие у вас неприятности могут быть⁈ Под трибунал! Всех! Да вы все сядете! Рукоприкладство! Бунт!

— Соловейчик… — роняет Дмитриев в воздух и сзади материализуется нескладная фигура лейтенанта.

— Здесь, тащ подполковник!

— Соловейчик, я не расслышал что ты там про особиста рассказывал? Того что с делегацией по культурному обмену приехал?

— При чем тут…

— Так упал он в газгольдер, тащ подполковник. Как есть упал. Это ж только называется культурно «газгольдер», а на самом деле яма с дерьмом, куда подсобное хозяйство отходы от свиней сливает, оно перегнивает и природный газ получается… а особист этот полез на экскурсии чего-то там высматривать, видать померещилась ему среди свиного дерьма антисоветчина… ну или то, что парни из сто тринадцатого там флягу с самогоном прятали. Вот не лез бы куда не надо и не было бы ничего, а он полез. Хорошо, что каску надел, если на производстве, то завсегда с каской нужно ходить. А там в газгольдере если лезешь, то нужно либо дыхательный аппарат закрытого цикла как у подводников, тащ подполковник, либо дыхание задержать. Потому как вонь — это одно дело, а отсутствие кислорода — совсем другое. Ну конечно хапнул особист антисоветчины полной грудью и сознание потерял мгновенно. И упал вниз, а там четыре метра, тащ подполковник! Хорошо, что дерьма полно было, удар смягчило, но по дороге он же головой об балку перекрытия ударился… хорошо, что каска на нем была, кабы не было бы каски, так голову бы проломил, а так… только улыбнулся.

— Улыбнулся?

— Так точно, тащ подполковник — улыбнулся! Врачи потом сказали, что это нервное и что можно операцию сделать чтобы он улыбаться перестал, но гарантии никакой конечно нет. А так, достали его почти сразу, он и дерьма нахлебаться толком не успел… правда забыл, как его звать и улыбается все время, но в остальном — как новенький! Отмыли его от дерьма и в госпиталь отправили, а потом в дурку сразу, потому что он в госпитале медсестру покусал и что-то гадкое сказал про советский строй и Леонида Ильича…

— Да как вы… вы мне угрожаете⁈ — вспылил комитетчик, вскидывая руку с зажатым в ней галстуком: — да я вас! Сгною!

— Разрешите доложить, тащ подполковник, вот же гнида. — говорит Соловейчик: — а давайте Антипова позовем и штыком его приколем, скажем что с ума сошел и кидаться на советских офицеров начал, у нас и выбора не было. Антипов свой парень, подтвердит. У него деда в тридцать седьмом репрессировали…

— Вы что себе… — комитетчик сбледнул с лица и начал оглядываться по сторонам, но нашел только кафель и слив в полу. Он попятился к стенке и уперся в нее стеной, не сводя взгляда с Дмитриева.

— А то можно чтобы пропал. — продолжает Соловейчик: — в том же газгольдере, его все равно никто чистить не будет никогда… тащ майор Ковальчук говорит, что проще его в бетон закатать и новый выстроить чем старый чистить. Правда ребята из сто тридцатого расстроятся, они уже привыкли там самогон прятать. Знаете сколько людей по миру пропадает без следа? Жуть. Я читал что инопланетяне похищают… а кого им похищать как не особистов? На черта им обычный лейтенант, тащ подполковник?

— Закройся, Соловейчик. — говорит Дмитриев, выпрямляясь. Смотрит на комитетчика, дошел он до кондиции или еще нет. Кивает. Дошел.

— Товарищ Курников. У военных своя юрисдикция. Мы не подчиняемся комитету, у нас — особый отдел группы войск. Который подчиняется товарищу Ермакову. И под трибунал только он нас и может отправить, а не вы. — Дмитриев достает пачку сигарет из кармана, еще раз смотрит на комитетчика: — он тут хозяин. Вам понятно?

Глава 13

Радость закончилась в раздевалке. Как выключателем щёлкнули — был свет прожекторов, стала полутьма коридоров, бетонные стены, выкрашенные снизу в темно-синий цвет и едва освещенные тусклыми неоновыми лампами дневного света. Была площадка, тысячи стоящих людей, аплодисменты, от которых вибрировали рёбра, большой палец маленькой русской либеро и весна посреди зимы — а потом дверь раздевалки захлопнулась и наступила тишина, в которой стало слышно, как капает вода из крана и как тренер Гавел шумно дышит, пытаясь себя сдержать.

Квета стояла перед ним, как стояла всегда — прямо, руки вдоль тела, подбородок чуть приподнят и смотрела в пространство стеклянными глазами.

За её спиной вдоль стены, на низкой деревянной скамейке сидела вся команда. Хана Немцова прижимала к себе полотенце, комкая его в руках. Петра Махачкова смотрела в пол. Павла сидела рядом с сестрой, положив ей руку на колено — спокойно, тяжело, как кладут руку на гранату, чтобы не откатилась. Мирослава Коваржова изучала свои ногти. Ярослава Коваржова стояла у дальней стены, прислонившись к ней спиной, руки сложены на груди — и смотрела на тренера спокойным, серьезным взглядом.

— Кто-нибудь может мне объяснить, — начал Милош Гавел тихо, и тихо у него было страшнее, чем если бы он кричал во всю глотку. — Объясните мне, что произошло на площадке.

Никто не ответил. Капала вода. Где-то за стеной гудел зал, который всё ещё не разошёлся, тысячи человек ещё топтались, переговаривались, кто-то смеялся, может быть, даже хлопал, но здесь, в раздевалке — тишина. Бетон. Кафель. Запах пота и разогревающей мази.

— Я спрашиваю, — тренер повысил голос на одну ступень, — что произошло на площадке? Кто мне ответит?

— Мы сыграли вничью, — сказала Квета. Потому что капитан отвечает первым. Пусть она капитан тут в последний раз, а с этими игроками и вовсе — в первый и последний, она — «калиф на час», но в этот последний раз и в этот час — она все еще капитан.

— Вничью! — тренер хлопнул ладонью по столу. Стол был маленький, канцелярский, за ним подписывали протокола и замеряли давление игрокам перед матчем.