— Это настоящий подвиг, пан Пехачек!

— Выговорить такое название? Согласен. В любом случае с нашей стороны своей блестящей игрой выделяется Немцова Хана, а со стороны гостей — Лилия Бергштейн, судя по фамилии — этническая немка. И…

— Они разговаривают, пан Пехачек! Обмениваются жестами! Смотрите! Показывают друг другу… пальцы?

— Сразу хочу отметить для наших радиослушателей что ничего неприличного они друг другу на пальцах не показывают.

— Да, но… пальцы? Что бы это означало?

— Это старая ирландская история про Фиоргала Ученого, Власта, лучше даже не углубляться.

— Да? Я не слышала.

— В Ирландии, на богословский диспут выставили Джонни Одноглазого, сына торговца яблоками, и отправили его состязаться с Фиоргалом Ученым. Уговор был что никаких слов, только жестами можно вести диспут. Так вот, Фиоргал показал один палец, в тот же миг Джонни показал ему два пальца, на что Фиоргал поднял три пальца. Тогда королевский герой погрозил ему кулаком. Фиоргал достал вишню и съел ее, Джонни Одноглазый в ответ съел крыжовник. Фиоргал быстро вынул из кармана яблоко и поднял его. Тогда Джонни поднял полбуханки хлеба, которую вытащил у себя из-за пазухи. Фиоргал поднес яблоко ко рту и откусил от него. В тот же миг Джонни поднялся с хлебом в руке и запустил им Фиоргалу прямо в голову, так что даже сшиб его с ног. И Фиоргал Ученый признал свое поражение.

— Как так?

— Фиоргал сказал — Я начал с того, что поднял один палец, и это означало: Бог один. На что сей ученейший муж справедливо заметил, подняв два пальца, что, кроме Бога-Отца, мы поминаем еще двоих: Сына и Святого Духа. Тогда, думая, что я ловко поймал его, я поднял три пальца, что должно было означать: «А не получается ли у тебя три бога?» Но ваш великий ученый и тут нашелся: он тотчас сжал кулак, отвечая, что Бог един в трех лицах.

Я съел спелую вишню, говоря, что жизнь сладка, но великий мудрец ответил, проглотив зеленый крыжовник, что жизнь вовсе не сладка, но тем и лучше, что она с кислинкой. Я достал яблоко, говоря, что, как учит нас библия, первым даром природы человеку были фрукты. Но ученый муж поправил меня, показав хлеб и заявляя этим, что человеку приходилось добывать их в поте лица своего.

Тогда, призвав на помощь весь мой разум, знания и вдохновение, я надкусил яблоко, чтобы сказать: «Вот ты и попался. Объясни-ка, коли сумеешь». Но тут — подумать только! — этот благородный и неповторимый герой бросает в меня свой хлеб и, не дав опомниться, сшибает меня с ног. И этим, как вы сами понимаете, напоминает, что именно яблоко было причиной падения Человека. Я побежден! Вечный позор мне и бесчестье. Одного лишь прошу я — отпустите меня с миром и предайте вечному забвению.

— Хм, как сложно и интересно.

— Одноглазый Джонни сказал, что сперва этому Фиоргалу потребовалось задеть мою личность: задрал кверху палец, чтоб подразнить, что я одноглазый. Ну, я взбесился и показываю ему два пальца, — мол мой один глаз стоит твоих двух. Но он дальше-больше надсмехается и показывает три пальца, чтоб и вам захотелось потешиться: вот, мол, перед вами три глаза на двоих. Я показал ему кулак, чтоб он знал, что ждет его, если не уймется. Но тут он съел вишню и выплюнул косточку, говоря, что ему наплевать на меня. А я съел зеленый крыжовник, — мол, и мне наплевать на тебя со всеми твоими потрохами. Когда же этот негодяй вынул яблоко, чтобы напомнить мне, что я всего-навсего сын мелкого яблочного торговца, я вытащил двухпенсовый хлеб, который нес домой к обеду как раз о ту пору, как меня схватили и приволокли вот сюда. Да, так я вытащил хлеб — ничего тяжелей под рукой не нашлось, — чтоб он знал, что если не одумается, я ему сейчас голову размозжу. Но охальник сам накликал себе конец: поднял яблоко ко рту и откусил от него, — мол, когда ты был юнцом, ты часто воровал яблоки у своей бедной хромой старой матери и убегал с ними, чтобы съесть потихоньку. Это было последней каплей! Я запустил буханкой этому нечестивому прямо между глаз и пришиб его.

— Как все просто… и к чему все это, пан Пехачек?

— Да к тому, что как ты не объясняй, что там они на пальцах друг другу показывают — все равно не поймешь. О, поменяли мяч! Матч продолжается! Счет равный, семь-семь, впереди напряженная борьба!

— Я даже не знаю куда вставить мою «Оранжаду»…

— Умоляю тебя, Власта, мы в эфире…

Глава 10

Мария Волокитина, капитан команды «Стальные Птицы»,

временно исполняющая обязанности капитана команды «Крылья Советов»

Она разглядывала потолок спортивного комплекса «Олимп». Потолок был как потолок, находился на своем месте — где-то высоко наверху. Потолок было едва видно, из-за подвешенного к нему осветительного оборудования. Сам потолок почему-то представлял из себя не просто гладкую поверхность, а череду балок, расположенных слишком часто, эдакая «гармошка».

Вместе с ней потолок разглядывали и все члены ее команды, стоящие на площадке рядом. Стояла, задрав голову вверх Валя Федосеева, прищуриваясь на яркий свет, стояла Арина Железнова, стояла Юлиана Синицына, стояла и сама виновница торжества, эта Бергштейн, инопланетянка с планеты Вестер.

Впрочем, справедливости ради нужно отметить, что точно так же — задрав головы вверх и приоткрыв рты стояли и соперницы по ту сторону сетки — парочка Яра-Мира, Петра и Павла Махачковы, Хана Немцова и Квета Моравцова. Да что там команды — и судьи тоже задрали головы вверх и внимательно вглядывались вверх, пытаясь разглядеть…

Сидящие на скамейках запасных у обеих команд, тренера и медики, персонал спорткомплекса и толпа болельщиков — все задрали голову вверх, глядя в потолок спортивного комплекса «Олимп». Ребристый, бетонный потолок. Туда, где между двумя балками-ребрами застрял сине-белый мяч.

— Ой. — говорит эта Бергштейн, глядя туда же куда и все — вверх.

— Как для либеро у тебя удар хорош. — роняет Валя Федосеева, приложив руку ко лбу и вглядываясь в потолок: — очень даже хорош. Как ты с их подачи…

— Это же аут? — спрашивает Алена Маслова: — аут же?

— Никакой не аут. — откликается Юля Синицына: — аут — это когда мяч упал, ударился вне обозначенной линиями площадки. А тут… — она задирает голову и прищуривается: — мяч никуда не упал… пока еще.

— Ну так он и не упадет. Как он упадет, если Лилька его туда вбила? Это ж сколько метров до потолка? Десять? Пятнадцать?

— Ты это специально? — спрашивает она и ищет в глазах у этой Бергштейн следы раскаяния. В блестящих и чистых как вода в пруду глазах ничего нет, кроме незамутненной честности и готовности хоть сейчас отправиться Байкало-Амурскую магистраль строить, прокладывать туннели через скалы и распевать «Хорошие девчата». Чистый комсомол.

— Кто я? — удивляется эта Бергштейн: — да как бы я смогла… — она задирает голову и смотрит вверх, отыскивая едва заметный мяч, застрявший между бетонными балками: — хотя даже интересно… а я смогу так снова?

— Не вздумай! — она грозит этой Бергштейн пальцем: — не вздумай, слышала меня⁈

— Да никто так второй раз не сделает. Тем более умышленно… — говорит Валя Федосеева, глядя на мяч вверху: — это невозможно. Я бы, наверное, смогла… но только раз.

— Ничего невозможного. — откликается Юля Синицына: — тут трудность в том, что мяч должен вертикально вверх лететь, а не в скорости или силе удара. Промежуток между балками достаточно глубок, угол входа девяносто градусов, ну или близко к нему. Если угол будет другим, то мяч попросту отскочит. А ты бы просто вбила туда мяч, силой… компенсируя направление. Да и точность важна…

— Хм. — говорит Арина Железнова: — спорим что я лучше смогу?

— А ну-ка заткнулись все! — повышает голос Маша: — Арина, Валя! Хватит ее провоцировать! А то она сейчас туда накидает мячей… Лилька! Все, сосредоточилась на игре! Юлька! От тебя не ожидала!

— Я констатирую факт.

— Не констатируй. Игра же идет.