От хлопка тренера — на столе подпрыгнула чашка с недопитым кофе, выплеснув коричневую лужицу на протокол матча. — Вничью! В волейболе! Ты хоть слышишь, что говоришь, Моравцова? Ничьей в волейболе не бывает! Это — недоразумение! Это — позор!

— Людям понравилось, — тихо сказала Петра Махачкова, не поднимая глаз от пола. Павла сжала её колено.

— Людям цирк тоже нравится! Клоуны на арене! — тренер развернулся к ней. — Ты в цирке выступаешь, Махачкова? Ты же игрок национальной сборной, Петра! Может тебе тоже красный нос надеть и на арену⁈ Будешь там шуточки свои отмачивать!

Петра замолчала. Опустила голову ещё ниже. Павла рядом с ней окаменела, и Квета увидела, как побелели костяшки на руке, которой та держала сестру за колено.

Квета хотела что-то сказать, перевести огонь на себя, это же её работа — принимать удар, но он уже развернулся. К дальней стене, где стояла Ярослава Коваржова.

— Коваржова. — голос тренера упал на октаву. Это было хуже крика. — Ты. Лучшая подающая страны. Гордость сборной. Ты стоишь на линии подачи. Международный матч. Счёт двадцать—двадцать. И ты — отправляешь мяч в потолок.

Ярослава не шевельнулась. Смотрела на тренера. Молча.

— Это случайность, Коваржова? — тренер шагнул к ней. — Скажи мне, что это случайность. Скажи, что у тебя дрогнула рука. Что ты не рассчитала. Что ветер подул. Что…

— Я не буду вам врать, тренер. — сказала Ярослава. Спокойно, ровно, как подаёт — с места, без замаха, но так что мяч летит как пуля. За сто километров в час.

Милош побагровел. Шея, которая и так была красной, стала бордовой, щека дёргалась уже непрерывно, а кулаки сжались так, что Квета на секунду подумала — ударит. Нет конечно, не ударит. В конце концов он и сам — тренер национальной сборной, а на таком уровне кулаками не машут. Тем более что, если бы дело дошло до драки — Ярослава победила бы.

— Ты! — он ткнул пальцем в Ярославу. — Ты понимаешь, что ты наделала⁈ Это — саботаж! Это — международный скандал! Когда товарищ Грдличка…

Дверь раздевалки открылась. Без стука. Тихо, мягко — как открывается дверь, когда за ней стоит человек, которому не нужно стучать.

— Помяни дьявола… — пробормотала Квета себе под нос.

Он вошёл неторопливо, будто прогуливался по парку. Невысокий, худощавый, в сером костюме, который сидел на нём так, словно костюм был благодарен за возможность. Очки в тонкой металлической оправе. Залысины. Аккуратные, ухоженные руки.

Тот самый человек что стоял за «заменами» в составе городского клуба второй лиги, когда вместо ее девчонок весь клуб стал витриной национальной сборной. Который на самом деле стоял за приказом усадить Квету на скамейку запасных, потому что она одна осталась из всей своей команды и могла «не соответствовать уровню».

Человек, который может выкинуть ее из ее клуба, вообще из спорта и ему даже приказывать не придется, достаточно бровь поднять и все — Квета Моравцова станет персоной нон грата во всех спортивных клубах страны. Ее даже на порог пускать не станут, отворачиваясь как от зачумленной, как будто она проказой болеет.

Она вдруг остро пожалела, что вышла на площадку, что бросила вызов тренеру, что вообще встала сегодня с утра с кровати, могла бы лежать, сказать, что заболела, завернуться в одеяло и лежать… а теперь ее уволят. А она не хочет быть уволенной! И не только потому, что капитан городской команды — это уютная квартирка в Праге и повышенная заработная плата от муниципалитета и Комитета Спорта, не только потому что тут льготы и премии… и даже — не столько потому. Она бы осталась и играла бесплатно, вот ей-богу. Ей нравилась игра. А теперь… теперь она уедет к бабушке в деревню… а помидоры там выращивать не надо, бабушка и сама справляется. Что она делать там будет? Коровам хвосты крутить?

Тренер же замер с вытянутым пальцем, всё ещё направленным на Ярославу. Рот открыт. Слово «Грдличка» застряло у него в горле, как кость, — он только что произнёс это имя как угрозу, и вот угроза материализовалась. Помяни дьявола…

— Милош, — сказал Грдличка негромко. — Что за шум?

— Товарищ Грдличка… — тренер опустил руку. Палец, которым он тыкал в Ярославу, медленно согнулся и спрятался в кулаке. — Я… мы… тут обсуждаем итоги матча…

— Я слышал, как вы обсуждаете, — Грдличка чуть наклонил голову. — Из коридора слышал. — он помолчал, давая тренеру прочувствовать эту паузу. — Очень… эмоционально обсуждаете.

Милош побледнел. Квета видела, как красное отступает с его шеи — сверху вниз, как отлив.

Грдличка не стал ждать ответа. Он обошёл тренера — именно обошёл, по дуге, как обходят неодушевленный предмет, — и оказался перед девочками. Перед скамейкой, на которой сидели Хана, и Петра, и Павла, и Мирослава. Перед Ярославой, которая всё так же стояла у стены.

— Девочки, — сказал Грдличка, и его голос был тёплым. Не горячим — тёплым. Как батарея в хорошо отапливаемой квартире. Такая же надежная и такая же бесчувственная. — Я посмотрел матч. Весь, от начала до конца.

Пауза. Он снял очки, протёр их платком, надел обратно. Этот жест Квета тоже знала — он так делал, когда хотел, чтобы все смотрели на него, а не друг на друга.

— Я горжусь вами, — сказал он.

Хана подняла голову. Петра перестала изучать пол. Даже Мирослава оторвалась от своих ногтей.

— Вы показали характер, — продолжал Грдличка, неторопливо прохаживаясь перед скамейкой. — Вы не сдались. Вы не опустили руки. Вы играли до последнего мяча. Три тысячи человек видели это. Три тысячи человек встали и аплодировали нашим девочкам. Вот что я видел, когда смотрел этот матч.

Квета слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то холодное и скользкое, как рыба, которую держишь в руках и не можешь удержать.

Он переобувается, подумала она. Прямо сейчас, на моих глазах. Три недели назад он хотел, чтобы мы размазали русских по площадке, а сейчас — «горжусь». Стены тонкие, товарищ Грдличка. Я слышала тот звонок.

— … и особенно, — Грдличка остановился, — особенно я хочу поблагодарить нашего капитана. — Он повернулся к Квете. — Квета.

Она выпрямилась ещё чуть-чуть, хотя казалось — дальше некуда.

— Ты держала команду. В сложнейших условиях, против очень сильного соперника, с травмой — ты держала команду, — Грдличка говорил, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была та самая теплота, батарейная, системная. — Я это запомню. Да что я… кто я такой? Люди запомнят это! — он театрально взмахнул рукой.

Квета молча кивнула. Потому что если она откроет рот, то может сказать что-нибудь такое, чего старый лис не простит. Например: «А помните, как вы звонили директору и требовали включить сборниц в состав? Это тоже чтобы я держала команду?» Или: «Вы горды? Правда? А если бы мы проиграли — тоже гордились бы?»

Но она не сказала. Потому что три года в клубе «Олимп» учат не только подбородок держать.

— Милош, дружище, — Грдличка повернулся к тренеру. Тот стоял в стороне, у стола с пролитым кофе, и казался меньше, чем был. Грдличка смотрел на него с выражением мягкого сожаления — так смотрят на собаку, которая опрокинула миску. — Девочки устали. Они заслужили отдых. Не нужно их… — пауза, подбор слова, — огорчать.

Это было унизительнее любого крика. «Не нужно их огорчать» — сказанное при девочках, при команде, при всех.

Тренер кивнул. Молча. Квета увидела, как на его виске вздулась жилка, и подумала — вот ещё один человек, который всё понимает, но молчит.

— Теперь о делах, — Грдличка сел на край стола, легко, непринуждённо, как будто это был его стол в его кабинете. Чашка с пролитым кофе оказалась рядом с его бедром, и он аккуратно, двумя пальцами отодвинул её подальше. — Советская сторона пригласила нас на официальный приём. Командующий Центральной Группой Войск, генерал-лейтенант Ермаков. Лично.

Тишина. Даже Хана перестала комкать полотенце.

— Едем завтра. Форма одежды — парадная. В вашем случае — спортивная. — Грдличка обвёл взглядом девочек. — Все идут. Без исключений.