Осталось малость – незаметно из сеней вылезти. На цыпочках парень подошёл к окну. Неизвестный настырно продолжал пока топтаться у двери. Решал, видимо, убирать ли подпорку и заходить, или ждать этого «Эй» у двери. Коська потянул за раму. Совсем чуть, но скрипнула. В это время у двери решился, наконец, неизвестный, и стал выбивать подпорку ногой, при этом повторив свою коронку:

– Эй, есть кто дома⁈

Парень нырнул в узкий проём. Там ведь не получится горизонтально выбраться, тридцать сантиметров, это не те размеры, в которые можно плечи всунуть, там нужно провернуться в воздухе на девяносто градусов. Именно это Коська и проделал почти в полёте. Выбравшись на свет божий, он дёрнулся назад, протиснул руки в окно и, подхватив раму, за собой её прикрыл (вставил), при этом видел, как дверь начала открываться.

Касьян ушёл с проёма окна и прислонился к стене, чтобы унять бешено колотящееся сердце. Постоял с полминуты и обогнул угол сеней, остановился у полуприкрытой двери. За ней слышались шаги, но вошедший видимо ничего не трогал. А потом шаги направились к двери, и она резко распахнулась, чуть не снеся решившего в этот же момент открыть ей пошире Коську. Нос к носу… Нос в бороде встретились. Коськин нос в черную, как смоль, бороду уткнулся.

– Ого! – дядька двумя клешнями подхватил отстранившегося парня и себе его прижал, – Ты же Касьян? Мне Александр сказал, ты тут обитаешь. Эх, погорелец. Ты чего дёргаешься, я дядька твой. Савелий Коробов. Не признал? Да, где тебе. Я последней раз в селе был ещё… Ну, малой ты был. Отец жив был. Дед твой. А вымахал. Сколь тебе годов?

Дядька этот был здоров как бык. Если кузнец Александр был широк в плечах и руки хрен обхватишь, то вот этот дядька, который в дружине у князя подвизался, был просто монстр. Точно быка сможет на плечи взвалить и пронести пару вёрст. Пока не устанет… бык вырываться. Илью Муромца таким здоровяком в мультике рисуют.

Был родственник невысок. Может на полголовы всего Коськи повыше. Зато остальным взял, в будущем будут такими ещё и гномов рисовать, квадрат, что в ширину и высоту одного размера. На гноме Савелии была дорогая кольчуга со сверкающими горизонтальными пластинами на груди. Шлем высокий с козырьком и бармицей был полошен на крыльцо. На шевелюре только шапочка чуть кособочилась. Такая копия ерихонки с ушами и козырьком. Подшлемник был рыжий и смотрелся на чёрной голове дядьки инородным предметом.

– Тринадцать, – парень осмотрел дядьку, чуть отступив. Похож и на кузнеца Александра, и на отца Коськи Ивана. Помоложе только. Лет тридцать, может, княжьему дружиннику.

– Тринадцать. Я ведь только три дня назад узнал, что… вот. Попались бы под руку. Сказали мне, что народ бает. Федька‑Зверь⁈ Тиун приезжал. А, бесполезно. Ему что… хотя, постоялый двор деньгу приносил. Ну, нового найдут. А тут… тут, значит, ты обитаешь. Один? Не боязно?

– Я же обедать иногда…

– Слышал, слышал, дай попробовать, а то Сашка хвалил, а я не верил… Говорит, что вкусней чем… ну, ладно. Да, мать у тебя… вот. Гады! Мастерица была. Стряпуха. Умела. Да. Так, что угостишь рыбой? А потом на погост сходим. Поклонюсь. Гады.

Холодного копчения линь последний остался и лещ тоже последний. Часть съел, часть родственникам подарил, часть продал. Хотел и один из этих сегодня приговорить Коська. Теперь обоих перед дядькой выложил, как и тарелку сазанов, жаренных под майонезом.

Дядька осмотрел сени настороженным таким взглядом, на топор и молоток с зубилом кивнул, мол чего это, но потом сам предположение высказал и сам за него племяша похвалил.

– Стол решил нормальный сделать⁈ Так, правильно. Чего жить как… Ладно, молодец. Сам? Или помочь? Два дня тут буду.

– Сам, – Коська поставил на дверь перевёрнутую тарелку с рыбой и вилку деревянную положил рядом. Не все её назначение понимали. А вот дружинник видно человек бывалый, сиживал у князя за столом и вилку видел. Взял, растребушил рыбину и кусочек в рот потянул.

Глаза не закатывал, охи, ахи не ахал, и даже не стонал. Просто закидывал в рот куски, жевал, сплёвывал кости и снова закидывал. И только, когда порция превратилась в скелет с рёбрами, дегустатор положил вилку на стол и, откинувшись, покивал племяннику.

– Хм, не соврал Сашка. Правда, вкусно, я и у князя такого не едал. Хоть забирай тебя с собой, может к кухарю княжьему помощником определят, будешь при нём. Да и я рядом. А как заматереешь, так и в дружину возьмут, а то и кухарем княжьим. Демид, который главный кухарь, не стар, а вот здоровье у него не очень. Колит в боку все время, гутарит, на стену лезет. А знахарки не помогают. Помогают, дают отваров, настоев, а чуть отпустит, а через седмицу или две опять. На стену опять. Сам… того, видал. Орёт, за бок хватается, и слёзы из глаз брызжут… Тяжко ему.

– Вот ещё линь холодного копчения, – подтолкнул к дядьке рыбину Коська.

Савелий Коробов оторвал линю голову, вырвал из спины кусок и сунул в рот.

Не вовремя. Уехать сейчас в Минск? В город. При княжьем дворе обжиться. При его знаниях, вполне может главным кухарем стать… И что? Зачем это ему⁈ Коська сморщился. Загреметь в чёрте какой век, то ли тринадцатый, то ли четырнадцатый, чтобы стать поваром? Вот уж карьера так карьера.

Они стояли у могил. Отец, мать, Фёкла. Дед, который со стороны отца, бабка рядом. Второй‑то дед при церкви похоронен. Кресты простые. В смысле ни резьбы на них, ни надписей. Просто крест, при этом довольно грубо сделан. У Фёклы поменьше, чем у родителей. Дядька Александр заказывал плотнику Артемию, так заодно и деду с бабкой обновил, все светятся в солнечных лучах свежим деревом. Чуть в стороне крест кухаря Демьяна.

Дядька после кладбища в церкву пошёл, а Коська бросился воду таскать. Опять солнце весь день жарит и морковь со свеклой пересохли.

– Может травы насыпать между рядами, замульчировать? – Коська полил последнюю грядку и, высунув язык, сел на пенёк, что принёс сюда, пока коптильней занимался.

Дядька линя холодного копчения оценил. И леща последнего с собой забрал, дескать, всё, племяш, хорош жить как попало. Я с собой в Менск возьму сего леща и там кухарю Демиду дам попробовать. И это, рыбу тоже пожарь, как вот эту. Тоже возьму. (Таксама вазьму). И её пусть оценит. Ну и, если решит тебя себе в помощники, кухарёнки, забрать, так я братцу Сашке весточку пошлю. Он с купцами тебя потом в город наладит. (Ён з купцамі цябе потым у горад наладзіць). Большой уже, нечего на шее у родичей сидеть.

Нда, зима Константина Ивановича конкретно напрягала. Придётся жить у дядьки Александра в переполненном маленьком домике, да потом ещё после нового года делить его с телёнком несколько недель. Это он из рассказа брата Ваньши почерпнул, мол, всегда зимой телята у них рождаются и приходится в дом тёплый забирать, пока не окрепнет. Там без телёнка жить негде.

Для человека живущего одного в коттедже на триста почти метров квадратных оказаться чуть не вдесятером на тридцати метрах – это так себе удовольствие. А сколько вони от того телёнка.

А лучше ли в городе? Хрен знат. Князь точно лучше живёт. Дружина уже едва ли. Там гридницкая с такой же теснотой и духотой. Но это дружина. А вот как в людской живётся. Кто такой кухарёнок – это не шеф⁈ И даже не повар. Это таскать воду и мыть посуду. Вот и всё. Оттого, что он умеет новые для этого века блюда делать, социальное положение не изменится. Ванька Жуков. Ейной мордой будут ему в харю тыкать. Так ещё ладно, бить будут за каждую ошибку, а он этих ошибок, пока не обвыкнется, наделает кучу.

Нет. У дядьки не хочется, а ехать в город не хочется совсем.

И при этом у него денег, как у Крёза (царь Лидии первым начавший чеканить монеты с определённой чистотой металла – 98% серебра или золота)   по нынешним временам. Он легко может нанять людей и восстановить постоялый двор. Только кто ему даст. Эти деньги легализовать у тринадцатилетнего пацана не получится. Если он их покажет дядьке Александру, то он сразу на них лапу наложит. Построит себе новый дом, конюшню там, коровник, кузню новую, а племяшу спасибо скажет, да ещё и поторопится быстрее постоялый двор за бесценок сбагрить, пока он разваливаться и разворовываться без хозяина не стал. И договориться, узнав уже характер дядьки, Коська точно определил, что не получится. Сейчас летом, чтобы не тесниться и не объедал племяш, дал ему немного свободы, да и то обязал с завтрашнего дня травы стожок накашивать. А осенью всё. Добро пожаловать на зимние квартиры.