Кризис перепроизводства.

Деревня же. Да, хоть село, раз пусть малая, но церковка есть. И поп. Не, поп не малый, вполне себе нормальный. Так, что всё вроде нормально. Но вот постоялого двора и таверны теперь в их селе нет. Это их кухарю Демьяну можно было яйца продать. Село стоит на дороге и много караванов торговых и просто путников через него в день проходит. Останавливались или переночевать, или только пообедать, но всем нужна была пища, и за неё платили этими самыми грошами пражскими или мелкой билонной монеткой, которая называлась парвус – небольшая серебряная (серебристая) монета диаметром 15–16 мм, весом около 0,5 грамма, изготовлена из серебра 544 пробы. Из билона – сплавы меди и серебра. Это настолько тонкая монетка, что непонятно, где у неё пропечатан аверс, а где реверс, продавливается насквозь. Копейка в СССР весила один грамм, а по диаметру была даже чуть меньше, вот и представьте толщину парвуса.

В основном вся торговля в этих монетах и ведётся, грош всё же довольно крупная по этому времени монета. Парвус – это, как всегда, в этом времени, не слишком удобная величина для счёта – это одна двенадцатая часть гроша. Почему не десятая, если на руках десять пальцев?

И вот теперь налаженный бизнес рухнул. Все поставщики провизии, в том числе и яиц, остались с носом, но без парвусов. Куры продолжают нестись, а никто яйца не покупает. Как никто не покупает и дичь, и рыбу.

Потому Коське так легко и удавалось менять яйца на рыбу. Куда их девать? Кризис.

А ему теперь куда девать сотню яиц? Ну пару десятков вновь на майонез пустит, пару десятков за несколько дней съест, а остальные. Жара на улице, испортятся.

В общем, стоит он у входа в таверну, рассуждает о бренности бытия, о перепроизводстве яиц в отдельно взятом селе размышляет, о том, что, если его батянька был наводчик у бандитов, то куда он мог ценности спрятать? Полно всяких размышлизмов.

И тут останавливается рядом с таверной караван, не караван, но три телеги и ещё трое верховых и зовут его:

– Эй, малец, подь сюды. А что с таверной? Жрать хочется.

Коська к вечеру успел сбегать снова к озеру за рыбой и сейчас готовил следующую порцию на обмен. Заказов поступило от тёток деревенских на десять порций. Как говорится, сам в шоке.

– Сгорел.

И тут, как прояснело.

– У меня есть хлеб, рыба жареная под хренью и яйца могу пожарить? Нада?!!

Один из караванщиков спрыгнул с коня и звякнул железом доспехов.

– Как это? Кто кухарил? Як цябе клікаць, хлопец? (Как тебя звать, парень?).

– Коська. Вот попробуйте. А яиц могу много пожарить, – Касьян положил рубину только пожаренную на деревянную тарелку, полил майонезом и вилку сунул. Он ею переворачивал рыбёх.

Охранник этот, или кто он там есть, одним словом, воин, вилку повертел и бросил назад парню. Ну, прав, наверное, она в приставшей к ней рыбе. Ухватив сазана пальцами, привереда этот, сунул кусок в рот и прожевал. Ага, и недоверчиво на Коську уставился, потом очаг осмотрел и медную сковороду – гордость их таверны, по словам отца из Венеции привезена была сия вещица.

– А неплохо. Добро, хлопец, корми, не обидим, заплатим. Яйца? Ну по пятку на брата спроворь.

– Тридцать? За три раза тогда, или омлет сделать с лучком и укропом?

– Кхм. Что за омлет такой? А ты кто, парень?

– Я Касьян. Коська. Я же говорил. А, ну тут пожар был и сгорел постоялый двор, а отец с матерью… тоже сгорели. Я сын хозяина. А омлет? Это блюдо такое из яиц с молоком и зеленью. Вкуснее, чем просто жаренные яйца.

Воин за это время снял и шлем, и подшлемник, отстегнул пояс с мечом и присел на пенёк, что Коська себе под стул приспособил.

– Заночевать‑то негде? Не хотелось бы в лесу.

Касьян поскрипел шарнирами в голове.

– Могу пустить в таверну. Там зал большой. Можно на лавках спать. Всё лучше, чем в лесу комаров кормить. А конюшня вон пустая. Ваши лошади легко влезут.

– Что скажешь, Сазон? – повернулся воин к одному из мужиков, побогаче одетому.

– Распрягайте. Про комаров правильно хлопец говорит. И млет пусть делает. Чай не отравит. Жрать хочется – страх.

– Слышал, Коська, – воин повёл плечами, прицеливаясь видно снять кольчугу, – А сколь за постой и еду возьмёшь?

– Вопрос? Не знаю я расценок. Будете после завтрака уезжать, оставите сколько нужно. Надеюсь, сироту не станете обижать.

– Кхм. Хитёр. Готовь свой млет, пока рыбу подавай. Распрягай мужи, здесь заночуем.

Оказалось, что накормить и напоить шестерых человек и семь лошадей, считая одну пристяжную, не простое мероприятие. И всем всё срочно подавай. Благо хоть рыба уже пожарена и там на шестерых точно хватит, так как десять порций готовил. Вот майонеза осталось немного, так, каждую рыбку чуть помазать. Плюсом ещё и то, что для омлета всё есть. Молока кувшин только недавно Ваньша принёс, лук вон на грядке растёт, укроп рядом. А ещё, он пока собирал землянику, напоролся на стайку первых маслят. Сейчас всё это быстро порезав, Коська сначала чуть зажарил маслят с лучком, а потом влил перемешанные яйца с молоком. Огромная венецианская сковорода получилась полная до краёв. Ещё бы он туда тридцать яиц вбухал. Пять – семь минут и он на вымытые деревянные чашки уже разложил желтый омлет с вкраплениями ярко‑зелёного укропа и лука.

– А ты парень хват. Настоящий кухарь. Я и у князя нашего Андрея Горбатого вкусней блюд не едал. Кто же научил тебя такому, только не ври, что кухарь ваш? Я тут десяток раз останавливался. Ничего такого не помню. Разве недавно Демьян научился. Он всё каши подгорелые кухарил, да мясо, тоже подгорелое. А тут фу‑ты ну‑ты, млет. Всем в Менске расскажу. Будут к тебе заезжать. Глядишь, и соберёшь деньгу подновить постоялый двор.

– Где мне, – это парень уже на бегу. Теперь лошадей поить. А потом бежать за рыбой на озеро, а потом к тёткам яйца на завтрак постояльцам в долг брать. А потом…

Нет. Он это не потянет. Сдохнет. Тут нужно либо людей нанимать, либо прекращать всё это. Тем более, завтра вечер у него занят, нужно научиться ставить самострелы на двуногую дичь.

– Коська, а есть у тебя хлебное вино?

– Чёрт! Чёрт! Черт! Всё врут календари! – Коська уже два часа скакал вокруг братской могилы. Может и не календари, так книги и фильмы всякие, точно врут. Там ГГ легко себе устанавливает арбалет – самострел на тропе и бечёвочку ворогам под ноги, и в результате обязательно нехорошие дядьки получают стрелу в глаз. А у него ничего не получается. Косорукий Ремба.

Сначала по зрелым размышлениям парень отмёл выстрел в спину татю. На спине у того сто процентов будет мешок с крупой, а пробить пару десятков сантиметров ржи или пшеницы, наверное, стреле будет не просто, если и пробьёт, то убойную силу потеряет. Остаётся выстрел в грудь, про всякие головы и глаза не стоит и думать, так нельзя самострел настроить. Голова может дёрнуться, голова может быть опущена под тяжестью мешка. Только грудь или живот. С медициной сейчас швах и стрела в живот, даже предпочтительней. Если пробьёт какую кишку, то смерть неизбежна, а ещё она будет долгая и мучительная. Если не добьют.

И вот тут начинались проблемы. Как закрепить арбалет на пеньке этом, чтобы его не видно было. Да, будут вечерние сумерки, но арбалет вещь не маленькая и на ветку не похожая. Коська примотал верёвкой самострел к выворотню и отошёл на несколько шагов, чтобы проверить его невидимость. А он видим. Вот, ведь, чего в жизни не бывает⁈ Прикрыл его Коська мхом, но так чтобы мох тетиве не мешал. Снова отошёл, ох халтура. Полчаса убил парень на маскировку. В результате выворотень он чуть нагнул с помощью выломанного дрына, используя его как рычаг, и бересты с упавших берёз набрал вместо мха для маскировки. На троечку получилось. Но ведь разбойники назад пойдут и не будут опасаться, так как они всего за полчаса перед этим прошли мимо этой кучи. Это раз. А во‑вторых, всё же не яркий солнечный день будет, а сумерки.